>

Выдача судебного приказа по протестным векселяям-134


Получите бесплатную консультацию прямо сейчас:
>> ПОЛУЧИТЬ КОНСУЛЬТАЦИЮ <<


Неизвестные трагедии Первой мировой. Пленные. Дезертиры. Беженцы


Начало двадцатого столетия стало невиданным ранее единством Европы как национального, политического, культурного целого, подчинившего себе практически всю планету в качестве колоний, либо распространившись за океаны, в Новый Свет. Конфликты между европейскими государствами являлись внутренними конфликтами, локализуясь в пределах континента, и не допуская в свои распри неевропейские народы – «внешних варваров», как сказали бы в Китае. Напротив, по отношению к внешнему миру до 1 августа 1914 года европейцы всегда выступали единым фронтом, подчиняя себе его.

1 августа (19 июля старого стиля) 1914 года в Европе началась та война, что получила от современников наименование Великой войны, всего через два десятка лет – Первой мировой войны, а ныне справедливо именуется прологом Гражданской войны в Европе 1 . Империализм сломал прошлое Европы. Эта война расколола до того сравнительно единый Старый Свет, что на весь «короткий двадцатый век», по выражению Э. Хобсбаума, надломило европейскую гегемонию на земном шаре. То безумие, что началось в 1914 году, всеми последующими событиями подтвердило, что в результате начавшихся революциями 1848 года процессов «термины “прогресс” и “европейская цивилизация” уже не являются синонимами, и что существовавшее до того времени равенство между “капиталистическим развитием” и “историческим развитием” стало окончательно недействительным» 2 .

Именно Первая мировая война стала концом «старого времени» единой Европы и началом жестокого двадцатого столетия – перехода к постиндустриальной эпохе в развитии истории человечества. Как справедливо говорит С. Б. Переслегин, «Дело не только и не столько в человеческих жертвах Великой войны, дело не в огромных материальных и финансовых потерях… В абсолютных цифрах людские потери были меньше, нежели от эпидемии гриппа 1918-1919гг., а материальные – уступали последствиям кризиса 1929г. Что же касается относительных цифр, то Первая мировая война не выдерживает никакого сравнения со средневековыми чумными эпидемиями. Тем не менее, именно вооруженный конфликт 1914г. воспринимается нами (и воспринимался современниками) как страшная, непоправимая катастрофа, приведшая к психологическому надлому всю европейскую цивилизацию. В сознании миллионов людей, даже не задетых войной непосредственно, течение истории разделилось на два независимых потока – “до” и “после” войны» 3 .

Сравнение оказывается вовсе не в пользу послевоенного периода. Именно здесь были заложены корни Второй мировой войны, бесчеловечной жестокости концентрационных лагерей, газовых камер, ядерного оружия, «ковровых» бомбардировок и тому подобных проявлений общественного «прогресса» двадцатого века. Помимо прочего, Первая мировая война привнесла в развитие мировой цивилизации совершенно новое явление: «тотальную» войну «как выражение цивилизационного кризиса». П. В. Волобуев писал о значении Великой войны 1914-1918гг., что сама духовная ситуация эпохи, в том числе и в силу всеобщей милитаризации сознания предрасполагала к войне. Поэтому война явилась событием не только глобального, но и эпохального масштаба, а для России «война была таким явлением, которое предопределило ее историческую судьбу в двадцатом веке» 4 .

Помимо всего прочего – экономического разорения, уничтожения материальных ценностей, гибели солдат и так далее, одним из основных следствий мирового конфликта является гуманитарная катастрофа. Вторая мировая война 1939-1945гг. показала такой пример гуманитарной катастрофы, что ранее был непредставим в принципе – уничтожение десятков миллионов гражданского населения с неслыханными ранее жестокостями, сожжением целых деревень и городов, голодом и концлагерями, наконец, как апофеоз – ядерным оружием.

Однако, любое мероприятие требует какой-либо предварительной подготовки. Эксперимента, так сказать. Такой подготовкой для кошмара 1939-1945гг. стало безумие 1914-1918гг., расколовшее Европу, уничтожившее европейский монархизм как руководящее направление европейской государственности, передавшее пальму мирового лидерства заокеанской капиталистической державе. В борьбе за рынки капитал не сдерживается ничем и никем.

Передвижение миллионов людей в ходе военных действий, причем не столько военных, сколько гражданских лиц, стало новинкой в жизни Европы, дав импульс гуманитарному негативу, определившему лицо мировых войн, если, конечно, применительно к войне можно говорить о «лице». Для России – громадной в своем пространстве, и немедленно по окончании Первой мировой войны бросившейся в омут Гражданской войны, общеевропейская гуманитарная катастрофа (гибель людей на войне, болезни, голод, эвакуация) стала пропастью, из которой удалось выбраться лишь в силу многочисленности населения страны.

Наиболее пострадавшими от военной эпохи категориями населения, если не считать собственно погибших и раненых на войне (так называемые «кровавые потери»), стали военнопленные, на долгие годы оторванные от Родины, и беженцы прифронтовой зоны, вынужденные покинуть родные места. Дезертиры и репатрианты дополнили общую картину бедствий. Для России эти категории насчитывали миллионы людей, и потому невозможно обойти вниманием их трагическую судьбу в 1914-1918гг., послужившую «экспериментом» для будущей трагедии Второй мировой войны.

Военнопленные: заложники организации и руководства.

Смерть или плен – одно!

Первая мировая война 1914-1918гг. стала первой войной, в которой со всех сторон столкнулись не ведомые лидерами наций армии, а самые нации. Предвестники такой войны, названной немцами тотальной, существовали и ранее. Наиболее ярким и явным примером явились революционные войны Франции конца восемнадцатого столетия, а затем и наполеоновские войны. Но тогда фактически воюющая нация стояла лишь по одну сторону линии фронта – Франция, боровшаяся против всей Европы. Однако, вся страна непосредственно была втянута в войну лишь постольку, поскольку поставляла рекрутов в армию. Противостоявшие же Франции державы продолжали использовать старые принципы «королевских армий», представлявших собой лишь малую часть воюющих народов. Отдельные проявления массового народного патриотизма (Австрия-1809, Россия-1812, Пруссия-1813) нисколько не меняют общей картины вооруженной борьбы против Великой Французской революции.

Начало двадцатого столетия втянуло великие державы мира в империалистическую конкуренцию, которая, за неимением желания идти на компромисс, неминуемо должна была окончиться схваткой за гегемонию в Европе, а значит и в мире. Старые колониальные империи – Великобритания и Франция, в противостоянии с континентальными державами в лице Германии и Австро-Венгрии, сумели привлечь на свою сторону Российскую империю, что и стало ключевым фактором перелома обеих мировых войн двадцатого века. В обоих случаях Россия/СССР перемалывала основную долю живой силы германского блока, после чего западным союзникам, ставившим обескровленных русских в зависимое от себя состояние, оставалось пожать плоды хитроумной политики.

Причем, в Первой мировой войне атлантическим государствам удалось одним ударом убить двух зайцев – и одолеть Германию, и выбить Россию из числа участников передела послевоенного мира. В период Второй мировой войны правительство СССР, наученное горьким опытом царизма, сумело избежать повторения неблагоприятного исхода войны и, заплатив поэтому за победу существенно большую цену, нежели проигравшая войну досоветская Россия, вышло в 1945 году еще более сильным – второй сверхдержавой планеты из двух возможных.

Мировая война и столкновение народов породило ряд дотоле практически неизвестных военных феноменов, связанных с демографией. А именно – передвижение громадных масс населения (и комбатантов, и мирных граждан) во времени и пространстве. Одним из таких феноменов стал массовый плен, который исчислялся теперь миллионами людей, в том числе и гражданского населения. Миллионы только пленных из числа многомиллионных армий – это вещь, невиданная в войнах прошлого, когда десятки тысяч пленных становились итогом проигрыша всей войны (например, гибель Великой армии Наполеона в России в 1812 году). Теперь же война продолжалась, невзирая на миллионы неприятельских солдат внутри своего геополитического пространства, до полной победы.

Соответственно, ведение боевых операций, при современной технике, протекало не столько на именно смертоносное уничтожение солдат и офицеров противника, сколько на вывод их в «расход» как таковых. Такой формой и стал плен, сохранявший жизни сотен тысяч людей, но ослаблявший воюющие армии на сумму сдавшихся неприятелю людей. За сто лет до Первой мировой войны эту тенденцию подметил еще выдающийся европейский военный ученый К. фон Клаузевиц: «Раз пленные и захваченные орудия представляют собою явления, в которых главным образом воплощается победа, и которые составляют ее подлинную кристаллизацию, то и вся организация боя преимущественно рассчитывается на них уничтожение противника путем физического истребления и ранений выявляется здесь как простое средство».

Действительно, в условиях вооруженного противоборства целых наций были бы совсем неприменимы рассуждения великого гуманиста Л. Н. Толстого, выраженного им через одного из главных героев романа «Война и мир» Андрея Болконского о том, что пленных не следует брать именно во имя гуманизма. Мол, тогда войны станут редкими и скоротечными. Можно себе представить, громадные гекатомбы Первой мировой войны – уничтожение десятков и сотен тысяч военнопленных. Потому-то перед войной великие державы стремились создать основы международного права ведения военных действий. Потому-то пленные становились существенным элементом функционирования народного хозяйства воюющих сторон. Лишь фашизм возвел жестокость к военнопленным в постулат, но ведь и был уничтожен в кратчайшие сроки как данность.

Тем не менее, в одном мысли Л. Н. Толстого нашли свое применение. Руководители европейских великих держав, многими годами готовившихся к схватке, опасались разрушить Европу длительной войной, понимая, что тем самым ломают всеевропейское единство, дают надежды освобождения колониальным народам, льют воду на мельницы неевропейских конкурентов – Соединенных Штатов Америки и Японии. Поэтому, военная мысль зацикливается на идее блицкрига – «молниеносной войны». Война должна быть быстрой, чтобы не подвергать ее исход превратностям судьбы, а кроме того, чтобы не уничтожать потенциала Европы как духовной, культурной, экономической, национальной целостности. К сожалению, эти расчеты не оправдались. Война заложила базу для социалистического эксперимента на одной шестой части суши, крушения мировой колониальной системы, перехода планетарного лидерства к США.

Первое полугодие Первой мировой войны стало испытанием заблаговременно подготавливаемых к европейской схватке военных машин военно-политических блоков – Антанты и Тройственного Союза. В гигантских маневренных операциях на полях Франции и Бельгии, Польши и Галиции столкнулись кадровые армии, на мощи которых военно-политическим руководством всех воюющих государств строили победные расчеты скоротечной войны – блицкрига. Размах боевых действий превзошел любые довоенные предположения – фронты противоборствующих сторон протянулись на сотни километров.

В это время положение дел на одном фронте неминуемо затрагивало и прочие фронты. Гибель 2-й русской армии ген. А. В. Самсонова в Восточной Пруссии в середине августа 1914 года стала одним из краеугольных камней победы англо-французов в Битве на Марне. Тяжелое поражение в Галиции, понесенное австро-венгерскими армиями в ходе Галицийской Битвы августа месяца, не позволило германскому командованию осуществить лелеемый план броска на Седлец – в тыл всей русской Польше, так как замкнуть «клещи» было бы некому. Осенние сражения под Ивангородом и Варшавой, Краковом и Лодзью, не позволили немцам вновь попытать счастья мощным ударом на Париж – слишком велика была нависавшая на Восточном фронте русская угроза.

В этих операциях, ведшихся кадровыми армиями (пусть и существенно, конечно, «разбавленными» призванными запасными), отличавшихся высоким ожесточением и нежеланием уступать друг другу, никому еще и в голову не могло прийти, что вскоре будет возможна такая вещь как добровольная сдача в плен. И это – невзирая на то, что в первых же операциях в плен попадали даже не десятки, а сотни тысяч людей.

Современная война, ведущаяся многомиллионными армиями при скорострельном и дальнобойном оружии, неизбежно требует себе в качестве жертвы больших потерь. Неудачный исход сражения ведет к прорыву подвижных масс противника в тыл, что всегда влечет за собой неразбериху управления, панику людей, измотанность отбивающихся в надежде выйти из наметившегося окружения людей. Результатом становится значительное количество сдавшихся в плен неранеными, в противовес уставам, требовавшим вести бой до последней возможности, и, следовательно, предполагавших, что попасть в плен солдат может только тяжелораненым.

Небывалое ранее количество пленных (небывалое потому, что вплоть до наполеоновской эпохи войны велись относительно небольшими профессиональными армиями), взятых в сражении, показала уже русско-японская война 1904-1905гг. И здесь речь идет не о капитулировавшей крепости Порт-Артур, где, понятно, весь гарнизон оказался в плену, а о войсках Маньчжурской армии, ведшей полевые сражения. Оценивая итоги русско-японской войны, престарелый фельдмаршал Д. А. Милютин писал: «армия же, славившаяся своей стойкостью, отступала последовательно с одной укрепленной позиции на другую, конечно с огромным уроном и небывалым числом пленных (выделено, – Авт.)» 5 .

Иными словами, уже тогда было подмечено, что большие потери несет отступающая сторона, так как инициатива действий принадлежит противнику. Если же помнить, что в рядах русских войск находились по преимуществу призванные по мобилизации запасные, то удивляться их пленению не приходится. Е. Э. Месснер подметил, что «Сдача в плен стала массовым явлением со времени Русско-японской войны, первой войны на базе системы “Вооруженный народ”. Эта система с ее короткими сроками военной службы, с призывом под знамена запасных солдат, у которых выветрилось воинское воспитание, давала в ряды воюющих армий много людей недостаточной воинственности». Таким образом, переход от профессиональной армии к массовой, должен был повысить уровень потерь, в том числе и пленными. Причем, чем хуже в данном месте и в данное время был состав войск, тем большие потери они несли.

Опыт – «сын ошибок трудных», как говорил А. С. Пушкин, строится на основе не только собственных эмпирических данных, но и на базе тех сведений, что получены от других. В отношении пленения дальневосточный конфликт, инициировавший Первую Русскую революцию 1905-1907гг., сыграл для русской стороны плохую службу. Соответствующее отношение к плену проявилось уже в годы русско-японской войны 1904-1905гг.

Гаагская конвенция 1899 года категорически утверждала: «Хотя военнопленные теряют свою свободу, они не теряют своих прав». Другими словами, военный плен не есть более «акт милосердия со стороны победителя – это право безоружного». Японцы, никогда не отличавшиеся особенными сантиментами по отношению к своим азиатским соседям (Корее и Китаю), чьи земли они стремились превратить в свои колонии, не могли вести себя подобным же образом с европейцами. Сознавая свою некоторую «чужеродность» по отношению к европейцам (несмотря на тесные политические связи в Германией и Великобританией), которые вплоть до Первой мировой войны неизменно выступали соединенно по отношению к внешнему миру, японцы действовали весьма осторожно. Прежде всего – согласно требованиям международного права, подписанного практически всеми суверенными державами мира, а единственной азиатской независимой страной была только Япония.

Стремясь быть принятыми в семью великих держав, японцы вели себя с европейскими противниками «цивилизованно». Русские офицеры и солдаты, находившиеся в плену, не испытывали никаких особенных лишений. Японцы позволяли офицерам, давшим подписку о дальнейшем неучастии в военных действиях, вернуться на родину. То есть, люди были довольны условиями жизни в плену. Эта информация о современном «гуманном» плене, разумеется, была широко известна.

Но если в 1904 году на маньчжурских полях сходились сотни тысяч, то в 1914 году на европейских ристалищах – уже миллионы. Соответственно, росло и число потерь, в том числе пленными. Это явление было объективно неизбежным и понятным, но сдаться в плен можно при разных обстоятельствах. Масштабные операции на окружение, фланговые удары, применение невыносимой с моральной точки зрения тяжелой артиллерии, способствовали тому, что уставные требования не выполнялись, да и не могли быть выполненными.

Теперь люди уже не сходились в пределы прямой видимости, а то и на штык, чтобы забрать живые трофеи. Расстрелять блокированного противника можно с расстояния в несколько километров, не видя его и не воспринимая в качестве живого существа, как бессловесную чурку. Именно поэтому, в современной войне, в случае неблагоприятного хода сражения, количество пленных вполне может на порядок превышать количество убитых и раненых – «кровавых потерь».

В свое время, Л. Н. Толстой в «Войне и мире» резюмировал: «Взять же в плен никак нельзя без того, чтобы тот, кого берут в плен, на это не согласился, как нельзя поймать ласточку, хотя и можно взять ее, когда она сядет на руку. Взять в плен можно того, кто сдается, как немцы, по правилам стратегии и тактики». В 1812 году, когда ружья стреляли на триста шагов, это было справедливо. Но и то вспомнить, хотя бы, то же сражение при Аустерлице, когда одним ударом Наполеон рассыпал единство австро-русского фронта, и взял массу пленных. Как здесь не согласишься на пленение? Но правда и то, что каждый боец всегда имеет выбор – драться до смерти, либо сдаться в безвыходных условиях. Многое в таком случае зависело от воинского воспитания нации.

Как только из строя убыли кадровые армии, вымуштрованные в казармах, «народные» армии, составленные из призывников, многие из которых вообще никогда не служили в армии, стали терять ту «моральную упругость», что характеризует хорошие войска. Однако, сам фактор милитаристского воспитания народа стал сказываться с первых же выстрелов. В результате, исход ситуации стал напрямую зависеть от наличия в части тех людей, что желали драться – как правило, офицеров и унтер-офицеров. То обстоятельство, что профессионалы сдаются в плен реже, нежели мобилизованные, осознавался всегда. Оценивая итоги войны в данном отношении, ген. Н. Н. Головин указывает: «в то время, как в офицерском составе при десяти убитых и раненых попадает в плен немного менее двух, в солдатском составе сдается в плен от четырех до пяти» 6 .

Сама эта оценка участника войны, военного ученого, говорит о многом. Не только о разнице между офицерским и солдатским составом, что как раз понятно. Но и о числах – для русской армии пленные составляли чуть не половину всех кровавых потерь – убитыми и ранеными. По неудачным периодам – еще более. Для войн профессиональных армий это цифры неслыханные, так как генерал Головин четко отделяет раненых от пленных, очевидно, предполагая тем самым, что большая часть пленных составляют сдавшиеся неранеными. Противоречие с требованиями командования и практикой войны – разительная.

По опыту русско-японской войны 1904-1905гг. было известно, что категории пленных и пропавших без вести – почти всегда идентичны. Дезертирство в начале войны было минимальным, совершалось еще до прибытия на фронт, но и в целом за 1914-1916гг. дезертиров в императорской России было немного. Поэтому, командование стремилось к тому, чтобы извести под корень неблагоприятные тенденции еще до боев. Например, приказ по 2-й армии Северо-Западного фронта, за №4, от 25 июля 1914 года гласил: «В одном из донесений я усмотрел, что несколько нижних чинов без вести пропало. В большинстве случаев без вести пропавшие впоследствии оказываются в плену. Попадать в плен – позорно. Лишь тяжело раненый может найти оправдание. Разъяснить это во всех частях» 7 . О том же писали и послевоенные исследователи. Удельный вес «пропавших без вести» «в общем размере потерь зависит в значительной степени от характера и результата военных операций. Наступающая армия располагает гораздо более точными сведениями о своих военных потерях, и у нее удельный вес “пропавших без вести” будет меньше. И наоборот, при отступлении эта группа значительно возрастает, так как отступающей армии не всегда удается сохранить в целости свою систему учета. Фактически у отступающей армии большинство “пропавших без вести” составляют попавшие в плен» 8 .

Командарм-2 ген. А. В. Самсонов знал, чего требовать от своих подчиненных. Восемнадцатилетним гусаром он уже дрался с турками в русско-турецкую войну 1877-1878гг. В Маньчжурии командовал Уссурийской конной бригадой, а затем Сибирской казачьей дивизией. На собственном опыте генерал Самсонов испытал горечь поражений, и не желал их повторения. В его приказе показательна дата – 25 июля, то есть седьмой день войны, когда операции еще не начинались, и лишь вдоль государственной границы шли стычки пограничников и конницы. Уже тогда командарм-2 указывает на одну из негативных составляющих войны, показывая, что пленение может быть оправдано лишь тяжелым ранением.

К сожалению, командарм-2 обращался преимущественно к солдатскому составу – «нижние чины» приказа №4. Лучше бы он разъяснил позор пленения своим подчиненным командирам. Как известно, 2-я армия Северо-Западного фронта потерпела тяжелейшее поражение в ходе Восточно-Прусской наступательной операции августа 1914 года. Центр 2-й армии, возглавляемый самим командармом, полностью погиб под Танненбергом 16-18 августа, что стало возможным после того, как фланговые корпуса 2-й армии отступили, открыв немцам дорогу в тыл русскому центру.

Сам ген. А. В. Самсонов – воин и рыцарь, страдая от тяжести поражения, застрелился 17 августа, при попытке выхода из кольца окружения. Характерно, что офицеры его штаба, бывшие с ним, даже не смогли сказать, как именно это произошло – слышали лишь хлопок выстрела, и не смогли разыскать его тело, которое впоследствии было захоронено немцами в общей могиле. Но так поступил лишь сам командарм! Брать пример со своего командира подчиненные не торопились.

Командир 23-го армейского корпуса ген. К. А. Кондратович успел бежать от своих войск в тыл, где объявил себя больным. Комкор-15 ген. Н. Н. Мартос был взят в плен в общей неразберихе стычек в русском тылу. Причем – с оружием в руках. Но вот комкор-13 ген. Н. А. Клюев возглавил дивизионную колонну, пробивавшуюся из неплотного «мешка». Перед последней цепью германских пулеметов генерал Клюев приказал капитулировать. Вопрос – кто виновен в том, что двадцать тысяч русских солдат здесь сдались неранеными? Лично они или приказавшие капитулировать их начальники? Генерал Клюев сам приказал своему ординарцу ехать к немцам с белым платком в руках. К кому же тогда относится характеристика – «Попадать в плен – позорно?». Здесь впервые проявилась та пагубная тенденция качества небольшой части предвоенного русского офицерского корпуса, которая сдавала в плен подчиненных им солдат. Ген. П. Н. Краснов цитирует фразу такого русского пленного, который даже и не понимал что происходит, а действовал «как все»: «До конца был верен Царю и Отечеству, и в плен не по своей воле попал. Все сдались, я и не знал, что это уже плен» 9 .

Чем виноваты солдаты армии Самсонова, которые оказались заложниками неверного стратегического решения довоенного планирования и бездарного его исполнения со стороны генералитета Северо-Западного фронта? Сам Александр Васильевич Самсонов, слишком поздно осознавший довоенную неподготовленность, поступил так, как того требовал кодекс офицерской чести. Наверное, нельзя говорить, что самоубийство – это единственный выход из положения. Не каждый отважится на такое, да и не нужно это. Но одно дело – сдаться в плен в безвыходной ситуации, когда уже нельзя пробиться, и так не хочется умирать. И совсем другое – сдать в плен вверенных тебе людей, когда у тебя за спиной целый корпус. Это уже воинское преступление.

Чем же виноваты рядовые, у которых на глазах легко сдавались генералы, в том числе и командиры корпусов (всего во 2-й армии в плен тогда сдалось пятнадцать генералов)? Когда две наиболее многочисленные группы, пробившиеся из окружения, были ведомы не генералами, а полковником и штабс-капитаном? Да, личный состав 13-го армейского корпуса на две трети состоял из запасных, то есть фактически являлся некадровым. Однако, большую часть корпуса «сдали» в плен собственные командиры, не показавшие примера верности долгу. Из высших чинов 13-го армейского корпуса из окружения вышел только начальник штаба 36-й пехотной дивизии полковник Вяхирев. А всего из состава 13-го армейского корпуса пробились лишь сто шестьдесят пять человек штабс-капитана Семечкина и подпоручика Дремановича, да команда разведчиков. Эти люди всего-то навсего не сложили оружия по приказу своего комкора, а ушли в лес, и, попытав счастья, добились его. Кто бы осудил сдавшихся по приказу вышестоящего командира? Но нашлись же офицеры, пошедшие наперекор начальнику, во имя исполнения воинского долга и требования присяги.

Общие потери 2-й русской армии в ходе Восточно-Прусской наступательной операции составили около 8 000 убитыми, 25 000 ранеными и до 80 000 пленными. Противник захватил также до пятисот орудий и двести пулеметов. Потери немцев во время операции против 2-й армии с 13 августа составили около тринадцати тысяч человек. Обратим внимание на соотношение потерь. Очевидно, что часть раненых посчитана и в пленных, ибо большая часть раненых оказалась в германском плену. В таком случае, против 13 000 потерь у немцев, русские имеют не более 20 000, что объясняется как оборонительными боями немцев в заблаговременно подготовленной местности, так и преимуществом германцев в технике. Остальное – это пленные. То есть, убывшие «в расход» исключительно неприятельским маневром – сдавшиеся в «котле». Или – «сданные» командирами. Почему пятнадцать генералов не возглавили прорыв? Тем паче – приказывавшие своим людям сдаваться.

Пагубность неверного восприятия пленения в отношении командного состава была понята сразу после русско-японской войны 1904-1905гг. Но, к сожалению, она не была возведена в аксиому внутри самой российской военной машины. Оценивая итоги дальневосточного конфликта, бывший командующий Маньчжурской армией ген. А. Н. Куропаткин писал: «В ряду с истинными подвигами отмечаются и случаи малого упорства отдельных частей и, в частности, отдельных лиц. Случаи сдачи в плен не ранеными в прошлую войну были часты не только среди нижних чинов, но и среди офицеров. К сожалению, по отношению к этим лицам не были применены существующие законы во всей строгости. По возвращении из плена некоторые офицеры, ранее суда над ними, уже получили в командование отдельные части и, возвращаясь в полки, вступали в командование ротами и батальонами… Прямо из Японии бывшие пленные приказами по военному ведомству получали назначение даже начальниками дивизий. Между тем, может существовать только одно обстоятельство, оправдывающее сдачу в плен: это ранение. Все же сдавшиеся в плен не ранеными, должны быть ответственны за то, что не сражались до последней капли крови» 10 . Справедливости ради, следует сказать, что при том уровне полководчества, что показал генерал Куропаткин, поражения и пленения были неудивительны.

Суть проблемы в ином: почему сдавшиеся неранеными офицеры затем получали высокие командные посты? Они уже раз презрели присягу и требования военного законодательства, а значит, не постеснялись бы сделать это и впоследствии. Сначала требовалось разобраться, а лишь затем восстанавливать таких офицеров в армии, да еще с повышением. В сравнении с СССР здесь явно проигранная ситуация: возвратившихся из плена советских генералов тщательно проверяли, но и те из них, кто не был подвергнут репрессалиям, а восстановлен в армии, высоких должностей не получили.

Главное здесь – это пример, показанный отношением политического руководства Российской империи к таким случаям. Пример, который резко контрастировал с репрессалиями в отношении сдающихся рядовых в период Первой мировой войны.

Если внимательно вглядеться в документы того времени, то нельзя не отметить старания генералов, издающих репрессивные распоряжения, прикрыть собственную растерянность, вызванную тем обстоятельством, что война пошла не по спланированному до войны сценарию. Теперь приходилось учиться во время самой войны, и, стиснув зубы, делать все для достижения победы. А это ведь нелегко.

Достаточно вспомнить только оправдание ген. А. А. Благовещенского, бежавшего от своих войск 6-го армейского корпуса во время Восточно-Прусской операции. Бегство командира вынудило корпус отступить, чем был оголен правый фланг центральных корпусов 2-й армии, угодивших в окружение – «двойной охват». В свое оправдание, генерал Благовещенский заявил, что «не привык быть вместе с войсками». Как говорит по этому поводу А. А. Керсновский: «Мы видим, таким образом, что в русской армии могли быть начальники, “не привыкшие быть с войсками»”, что подобного рода начальникам вверяли корпуса, и что у них не хватало честности сознаться в своей “непривычке” в мирное время и уступить заблаговременно свое место более достойным» 11 .

В подобной практике было почти невозможно определить, были ли исчерпаны все возможности к сопротивлению или нет. Равно как и определить меру ответственности каждого сдавшегося бойца, брошенного не столько в бой, сколько «на убой» своими командирами. Тот же 6-й корпус в панике откатился в тылы, но разве это не естественная реакция на поведение командира? С другой стороны – почему никто из старших офицеров отступавшего корпуса, отлично понимавших, что отход оголяет тыл центра армии, не взял на себя ответственность и не удержал войска? Опять-таки, каждый, наверное, помнил, что плен – это скорее несчастье, а не позор, каковой пример показала русско-японская война. Раз уж прощали не только сдавшихся в плен («берут» в плен – раненых или безоружных), но и сдававших в плен.

Какое наказание понесли сдавшие в 1904 году Порт-Артур генералы Стессель, Фок и Рейсс? После длительного и закрытого суда – минимальное. Такое отношение власти к тем, кто, ничтоже сумняшеся сдавал в плен противнику тысячи солдат, только поощряло сдачу. Отсюда и сдавший в плен целый корпус ген. Н. А. Клюев, и отдавший уже из плена приказ о капитуляции крепости Новогеоргиевск ее комендант ген. Н. П. Бобырь, и бежавший из крепости Ковно ее комендант ген. В. Н. Григорьев. В мирное время все они считались хорошими служаками, а генерал Клюев с 1909 года так вообще занимал пост начальника штаба Варшавского военного округа, то есть непосредственно готовился к борьбе с Германией. Хорошо подготовился – нечего сказать.

Как в таком случае относиться к сдававшимся в плен нижним чинам, которые распоряжениями командиров ставились не просто в безвыходное, но прямо в самоубийственное положение? Например, можно ли считать трусами и изменниками пару взводов, оставшихся от наступавшего по ровной местности батальона, и теперь застрявших перед колючей проволокой, в которой артиллерия не пробила проходов? Отступление назад – верная смерть под прицелом вражеских пулеметов, а в то же время у этой полусотни солдат в руках винтовки. Сдача в плен формально будет «добровольной», но ведь свое собственное командование сделало все, чтобы батальон был уничтожен бесцельно, без пользы для дела, просто чтобы отчитаться перед штабом армии или фронта о «производимых контратаках». О таком случае (неудачное наступление 7-й и 9-й армий Юго-Западного фронта на реке Стрыпе в тщетной попытке помочь гибнущей Сербии) сообщает, к примеру, А. А. Свечин: «Работу штабных бюрократов мне пришлось наблюдать в январе 1916г. Истощенные атакующие части соседнего корпуса, попадая в 300 м от австрийской позиции под сильный пулеметный огонь, бросали винтовки, поднимали руки и в таком виде продолжали движение через проволоку и австрийские окопы. Начальство же полагало, что окопы взяты, но не поддержанные резервами атакующие части не смогли оказать сопротивление контратаке и сдались. Три атаки производились в вечернем сумраке несколько дней подряд. Вместо признания недостаточности артиллерийской подготовки бюрократы полагали, что вся беда в том, что резервы следуют на слишком больших дистанциях и настаивали на более близком надвигании последних, что только увеличивало потери и сумятицу при каждом новом штурме» 12 .

Заодно, гибель сотни собственных солдат можно представить в реляции таким образом, что будет возможно рассчитывать на очередное награждение или повышение по службе. Пример такой ситуации дает февраль 1915 года – 1-я Праснышская операция в Восточной Пруссии. Участник тех боев, характеризовавшихся большими и бессмысленными потерями, так как никаких оперативных бонусов наступление на Прасныш дать не могло, офицер, показывает: «Наступать приходилось по местности совершенно открытой, с подъемом в сторону немецких окопов, земля была мерзлая, и цепи, залегая от невыносимого огня, не могли окопаться и поголовно расстреливались. Немцы даже делали еще лучше. Когда атакующие подходили к совершенно целому проволочному заграждению, приказывали бросить винтовки, что волей-неволей приходилось выполнять, и тогда их по одному пропускали в окопы в качестве пленных» 13 . С формальной точки зрения получается добровольная сдача солдат в плен. А значит – те или иные репрессалии. А если по-человечески? Кто виновен в том, что русские стрелки повисали на неразрушенной артиллерией проволоке? Кто виновен в том, что русская артиллерия не имела снарядов (уже в декабре 1914 года приказы Ставки Верховного Главнокомандования запрещали трату более одного снаряда на орудие в день)? Разве эти самые стрелки, наступавшие по открытой местности в лоб на пулеметы?

Проводя исторические параллели, А. А. Керсновский пишет, что в июне 1807 года в Кенигсберге тридцатитысячным французским корпусом Бельяра был окружен пятитысячный отряд генерала Каменского 2-го. Бельяр лично явился в крепость и предложил русским почетную сдачу. Каменский ответствовал: «Удивляюсь вам, генерал. Вы видите на мне русский мундир и смеете предлагать сдачу!». Русские пошли на прорыв, и штыками добыли себе свободу, прорвавшись сквозь ряды вшестеро превосходящего неприятеля. Керсновский заключает: командир не только «командует», но еще и «имеет честь командовать». В Первой мировой войне немцы порой даже не предлагали сдачи: отдельные русские генералы сдавались сами, прося о сдаче, и сдавали вверенные им войска. Кто продвигал этих генералов в мирное время? Не те ли бездарности, что могли руководить операциями, имея лишь не менее чем двукратное превосходство в живой силе, а то и более того? После войны эти командиры оставили жалостливые мемуары, где сокрушались, что царизм не вооружил их как следует.

Известно, что в 1915 году наблюдалось такое явление как неприязненное отношение к русским пленным солдатам со стороны русских пленных офицеров, считавших, что те сдаются без боя. Действительно, в кампании 1915 года добровольная сдача русских солдат в плен, к сожалению, стала нередким явлением (впрочем, как и в Австро-Венгрии). Но стоит задать вопрос – а кто так воспитал солдат? Русская медсестра в феврале 1915 года говорила: «…сколько я работаю в госпитале, с начала войны работаю, а пленных я не видала немцев. Раненых, тяжелораненых – видела. А пленных – ни одного. Выносливые мадьяры и немцы – в плен не сдаются…» 14 . Вот это и есть – соответствующее воспитание солдата. Сколько сдавалось в плен нераненых господ офицеров, хотя в целом, как показано выше цитатой из Головина, «офицерский состав сражается доблестнее, нежели солдатская масса»?

Для сравнения: в ноябре 1915 года партизанским отрядом штабс-ротмистра Ткаченко был захвачен в плен командир германской 82-й резервной пехотной дивизии генерал Фабериус. При конвоировании в тыл, воспользовавшись оплошностью начальника конвоя, встретившего по дороге старого товарища и решившего отметить встречу крепкими напитками, Фабериус захватил револьвер и застрелился, будучи не в силах снести позор плена. Сколько русских генералов поступило подобным же образом, если помнить, что в плен попало шестьдесят шесть русских генералов, а отважился бежать из плена лишь один – начдив-48 ген. Л. Г. Корнилов? Правда, сказался и возраст, и испытания пленом. Из шестидесяти шести пленных генералов в плену умерло одиннадцать, что составило 16%, при общем уровне смертности русских военнопленных – 5,6% 15 . По данным С. В. Волкова в плену оказалось семьдесят три русских генерала 16 .

Очевидно, что большинство генералов попало в плен в «котлах», так как непосредственно на поле боя все-таки генерал находится отнюдь не в первых рядах. В частности, под Танненбергом августа 1914 года в германском плену оказались пятнадцать генералов, в Августовском лесу февраля 1915 года – одиннадцать, наконец, в крепости Новогеоргиевск – семнадцать. Таким образом, две трети плененных русских генералов попали в плен всего в трех точках на громадном театре военных действий, что представлял собой Восточный фронт Первой мировой войны.

Что касается Второй мировой войны, то цифры приблизительно схожие. В 1941-1944гг. в плен попали 83 советских генерала, в том числе 7 командармов, 9 комкоров, 31 комдив, 4 начштаба армии, 9 начальников родов войск армий. В царской армии в плен не попало ни одного русского командарма, что объясняется, прежде всего, неглубоким масштабом операций на окружение, в силу малой скорости передвижения технических средств ведения боя. Танки и авиация Второй мировой войны – это совсем иной уровень ведения операций. Единственным «оптимальным кандидатом» на пленение явился командарм-2 ген. А. В. Самсонов, но он застрелился при выходе из «котла», что оказалось преждевременным, так как штаб, с которым он пробивался, вышел к своим. Однако почему офицеры штаба не помогли своему командующему – человеку немолодому и болевшему, почему не облегчили его движения?

Понятно, что львиная доля потерь пленными в РККА пришлась на первый период войны, когда Красная Армия отступала на восток под ударами гитлеровского вермахта. В 1941 году в плену оказалось 63 генерала, в 1942 – 16, в 1943 – 3, в 1944 – 1 генерал. Как видим, и здесь львиная доля пленных находится в «котлах» сорок первого года.

Опять-таки о параллелях. Первым смещенным со своего поста командармом Первой мировой войны стал как раз немец – командарм-8 ген. М. фон Притвиц унд Гаффрон, оборонявший от русских все ту же самую Восточную Пруссию. Он всего лишь посмел усомниться в успехе борьбы за провинцию, отправив в Главную Квартиру телеграмму о намерении отойти за Вислу после первого же проигранного сражения под Гумбинненом, и был немедленно отправлен в отставку. Кто-то смещался за некомпетентность. Но разница опять же в сроках замены. Такая бездарность как главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта ген. Я. Г. Жилинский был смещен лишь после проигранной операции, когда потери фронта насчитывали то же число, что и в начале операции – четверть миллиона, в том числе сто пятьдесят тысяч пленными.

Да, качество германской армии в двадцатом веке было несравненным. Но ведь не в той же степени, чтобы терять в шесть раз больше. Для такого необходима поистине выдающаяся бездарность, и кто-то же поставил генерала Жилинского не только в начальники Варшавского военного округа, но до того и в начальники Генерального Штаба. Сам довоенный подбор командиров показывает, что Российская империя начала двадцатого столетия находилась в надломленном состоянии, что объективно вызывалось буржуазной модернизацией страны. Точно таким же ситуация была и в Австро-Венгрии, что подтверждается результатами столкновения австро-венгерского и русского оружия на полях Первой мировой войны.

Опыт войны позволил выдвинуться лучшим людям, о чем говорит тот простой факт, что в летней кампании 1916 года (Брусиловский прорыв) потери русской армии пленными были в пять раз меньше, чем кровавые потери. Но сколько надо было потерять людей до этого? И, даже если отвлечься от исчисления патриотизма, а говорить о монархической государственности – сколько было «зря» потеряно кадровых офицеров – опоры существующего режима?

Сведения начала войны показывают, что в пылу сражений были нередки случаи убийств военнопленных, добивания тяжелораненых и тому подобные эксцессы, нетерпимые в войне между державами, заключающими международные договоренности и, тем паче, между христианскими народами. Ведь статья 23 Гаагской Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны от 18 октября 1907 года, напрямую устанавливала таковые ограничения в ведении военных действий. В том числе, запрещалось: «убивать или ранить неприятеля, который, положив оружие или не имея более средств защищаться, безусловно сдался», «объявлять, что никому не будет дано пощады». Однако, подобные случаи, равно как и случаи издевательств над пленными, действительно были, причем со всех сторон.

Но были и нелепости, приводившие к совершенно ненужной гибели людей. Неразбериха в ходе боя зачастую приводила к трагическим последствиям. Так, в ходе Восточно-Прусской наступательной операции было взято в плен до ста пятидесяти тысяч русских пленных. Сколько-то из них погибло в самый момент сдачи в плен. Так, немецкий командир 33-го эрзац-батальона 21 августа писал супруге: «Мои люди были настолько озлоблены, что они не давали пощады, ибо русские нередко показывают вид, что сдаются, они поднимают руки кверху, а если приблизишься к ним, они опять поднимают ружья и стреляют, а в результате большие потери» 17 . Однако дело здесь вовсе не в коварстве русских. Очевидно, что в условиях потери управления кто-нибудь кричал: «Сдаемся!», солдаты поднимали руки, а в этот момент кто-либо из унтер-офицеров или младших офицеров приказывал драться дальше и те же самые солдаты, что уже были готовы сдаться в плен, вновь начинали стрелять. Затем, при действительной же сдаче в плен (например, после ранения или гибели инициатора сопротивления) последствия такой неразберихи могли быть плачевными – ведь немцы возмущались русским «коварством», которого не было и в помине.

Кстати говоря, аналогичные случаи описываются и русскими участниками событий для характеристики поведения противника. Причем, подобные недоразумения имели место всю войну. Например, А. А. Свечин описывает эпизод боя под Тарговицами в начале июля 1916 года, в ходе Брусиловского прорыва: «в небольшом, но густом лесу восточнее местечка, в 1 км в тылу заночевавшего полка, осталось свыше 300 австрийских ландштурмистов, не успевших сдаться при нашем быстром наступлении. Глубокой ночью они открыли сильнейший огонь по полку дивизионного резерва, который подошел к этому леску, чтобы заночевать в нем. Этот бой в тылу совпал с огневой паникой австрийцев на фронте: полк оказался в огневом кольце и у многих испытанных солдат волосы стали дыбом. При более стойком противнике положение могло бы сильно осложниться» 18 . Наверное, утром, когда обстановка прояснилась и австрийский ландштурм оказался в русском плену, были и соответствующие эксцессы при пленении.

Осенью 1914 года в гигантских сражениях на Восточном фронте столкнулись миллионы людей. В этот период борьба представляла собой серию высокоманевренных операций, в ходе которых перегруппировки людей и техники совершались на многокилометровые расстояния, тылы отставали от войск, не успевая снабжать их продовольствием и боеприпасами, а накал схваток отличался высокой степенью интенсивности. На данном этапе командование обеих сторон было уверено, что стоит приложить еще минимум усилий, и дело будет кончено – война выиграна. Все продолжали надеяться на блицкриг.

С октября в русские войска широким потоком стали вливаться резервисты, которых требовала несшая беспрецедентные в сравнении с прошлыми войнами потери Действующая армия. Наряду с перволинейными дивизиями в один ряд с ними становились второочередные дивизии – то есть, заново сформированные с началом войны и потому обладавшие слабым кадром и нехваткой технических средств ведения боя. Однако, и потери перволинейных дивизий пополнялись неважно подготовленными пополнениями. Участники войны в один голос утверждают, что резервисты осени 1914 года были худшими за всю войну. Причина этого объяснима – запасные пехотные батальоны не успели обучить призванных, как их уже забрал понесшие громадные потери фронт. Только за август месяц шесть русских армий, сконцентрированных в двух фронтах (группах армий) – Северо-Западном и Юго-Западном, потеряли полмиллиона человек.

Соответственно, к осени 1914 года относятся первые случаи массовых сдач в плен вопреки требованиям военного законодательства – то есть, неранеными и до исчерпания всех средств сопротивления. Так, во время боев под Лодзью целиком добровольно сдался в плен батальон 87-го Нейшлотского полка. Участник событий младший офицер военного времени Бакулин говорит по этому поводу, уже после окончания Лодзинской операции: «Когда я сообщил людям, что мы отходим в резерв, все были рады. Невозможно людей так долго держать в окопах, это преступно. Начальство не хочет этого понять. Люди в окопах так устают физически и нравственно, так их заедает вошь, что нет ничего удивительного, что они, доведенные до отчаяния, сдаются в плен целым батальоном. Все это можно перечувствовать тогда, когда сам посидишь в окопе и испытаешь на себе, что это значит» 19 .

87-й пехотный Нейшлотский полк являлся кадровым, он входил в состав 22-й пехотной дивизии (ген. С. Д. Марков) 1-го армейского корпуса. Но можно с большой долей уверенности утверждать, что большая часть его солдатского состава к этому времени уже являлась резервистами. Именно 1-й армейский корпус позволил 1-му германскому корпусу ген. Г. фон Франсуа прорваться в тыл центру 2-й русской армии ген. А. В. Самсонова в сражении под Танненбергом. Части корпуса отступили потому, что несли тяжелые потери от ударов германских тяжелых батарей и комкор-1 ген. Л. К. Артамонов, сочтя, что потери велики, спас своих людей, но тем самым позволил погибнуть в «мешке» пяти дивизиям 13-го, 15-го и 23-го армейских корпусов. В ходе Варшавско-Ивангородской наступательной операции сентября-октября 1914 года 1-й корпус, как и прочие войска 2-й армии ген. С. М. Шейдемана, понес большие потери. Достаточно сказать, что уже к 1 октября корпус насчитывал 403 офицера и 25 267 солдат, при том, что нормальная численность армейского корпуса – 48 700 чел.

В ходе Лодзинской оборонительной операции ноября-декабря 1914 года 2-я русская армия была окружена в Лодзи, и вела бои почти в полном окружении. Физические силы людей были исчерпаны непрестанным натиском врага, моральные – подорваны подавляющим действием германских тяжелых гаубиц, противопоставить которым равного оружия русские не могли. 2-я армия выстояла и отстояла Лодзь. Кольцо окружения было прорвано, и противник отброшен в Восточную Пруссию. Но удивляться тому, что в плен сдался целый батальон – не приходится: свидетельство Бакулина показывает, что люди сдались в плен только потому, что были «доведены до отчаяния».

Или еще пример. Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта ген. Н. В. Рузский 24 ноября 1914 года сообщил Начальнику Штаба Верховного Главнокомандующего ген. Н. Н. Янушкевичу, что за несколько дней в 10-й армии добровольно сдалось в плен четыре роты 84-го пехотного полка, «что свидетельствует о слабой нравственной устойчивости второочередных частей». Речь здесь как раз не о второочередных соединениях, а именно о слабой подготовке резервов.

84-й пехотный Ширванский Его Величества полк входил в состав 21-й пехотной дивизии (ген. С. Бек Садык Мемендаров) 3-го Кавказского корпуса ген. В. А. Ирманова – одного из лучших в русской армии. В частности, за бои под крепостью Ивангородом начдив-21 был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени и Георгиевским оружием, украшенным бриллиантами. 84-й пехотный Ширванский полк имел своим шефом самого царя. Телеграмма императора Николая II от 10 октября благодарила героические части 3-го Кавказского корпуса: «Сердечное спасибо моим дорогим Ширванцам после тринадцатидневного горячего боя с трудным противником в день 26-летней годовщины моего назначения Шефом полка. Радуюсь несказанно, что упорство врага сломлено доблестью испытанных старых Кавказских полков Ширванцев и Самурцев» 20 . Такой полк по определению не мог иметь добровольных сдач в плен.

Однако же, ларчик открывается просто. В октябрьских боях на Козеницком плацдарме (под Ивангородом) 3-й Кавказский корпус понес громадные потери. Что же касается самого 84-го пехотного Ширванского полка, то в ходе боев был тяжело ранен и взят в плен командир полка, убиты все командиры батальонов, всего же офицерский состав полка потерял более половины офицеров. К ноябрю 84-й полк подошел в чрезвычайно ослабленном кадровом отношении, что и позволило совершиться таким неприглядным инцидентам как добровольная сдача в плен нескольких рот прославленного русского полка.

Действительно, нехватка офицерского состава или гибель офицеров в бою, вполне могла стать причиной сдач в плен. Не известно почти ни одного случая, чтобы добровольно сдалась часть (большие соединения по примеру 13-го армейского корпуса под Танненбергом, крепости Новогеоргиевск и Ковно в 1915 году – это другое дело), при которой был бы офицер. Иногда сдававшиеся солдаты «сдавали» в плен и своего командира, предварительно обезоружив его, но такие случаи единичны, и такой офицер наверняка был некадровым, иначе сумел бы удержать вверенных ему бойцов от пагубного шага.

Конечно, люди попадали в плен в бою, но это отнюдь не предполагает добровольности. Иногда, как о том говорилось выше, недобросовестные и некомпетентные командиры сами сдавали в плен большие массы солдат и офицеров. Однако, в львиной доле случаев части дрались, пока в них были офицеры и жаждавшие борьбы солдаты (чаще – унтер-офицеры), а затем многое зависело от конкретной ситуации. Участником Первой мировой войны выделяются три основные причины добровольной сдачи русских солдат в плен:

«1).неимоверное форсирование темпа операций в 1914г., когда солдаты, доведенные до предела человеческих сил, нередко теряли способность сопротивляться или даже отступить – впавшие в пассивность сдавались

2).в 1915г. апокалипсическая мощь германских бомбардировок: оглушенные, полузасыпанные в обвалившихся окопах люди не могли уйти при огневом истреблении целых батальонов нельзя было вынести раненых, и они попадали в плен

3).количество офицеров в Действующей армии было недостаточным (больной вопрос нашего войска на протяжении всей войны!), вследствие чего более слабые духом солдаты, не чувствуя над собой офицерской командной воли, сдавались в трудных обстоятельствах» 21 .

О Великом Отступлении еще будет сказано. Что же касается кампании 1914 года, то достаточно сказать, что второочередные дивизии в начале войны не имели носимого запаса сухарей и организованных тыловых служб. Брошенные прямо в «мясорубки» боев, когда обозы перемешивались и не успевали своевременно к своим боевым соединениям, измученные и изголодавшиеся солдаты впадали в апатию и сдавались. Но кто виновен в том, что люди не были в надлежащей степени обеспечены пайком? Разве они сами – в отношении которых командование, не озаботившееся снабжением второочередных дивизий до войны, применяло репрессалии? Впрочем, как показано, глубокой осенью 1914 года большая часть кадровых дивизий, сильно «разбавленная» резервистами, мало чем отличалась от второочередных соединений, также давая примеры добровольных сдач в плен.

На войне успех одного предполагает неудачу другой стороны. Как в Галиции августа месяца, вдохновленные видом колонн австрийских военнопленных, русские армии рвались в бой, так в конце 1914 года, немцы были воодушевлены самими фактами пленения русских. Соотношение потерь пленными между русскими и непосредственно германцами, в ходе войны было глобальное: девять к одному. Сто шестьдесят тысяч к полутора миллионам.

Очевидно, что успехи приободряют войска, а поражения, конечно – угнетают. А вид неприятельских пленных лишь приободряет людей. Гренадерский офицер вспоминает, как в ходе неудачных боев декабря 1914 года в Восточной Пруссии, одна из рот лейб-гренадерского Эриванского полка ударила в штыки и взяла шестьдесят восемь пленных: «Этот незначительный, казалось, успех имел большие моральные последствия. Все как-то приободрились и стали верить, что, отдохнув и пополнившись, мы снова будем побеждать» 22 . К сожалению, декабрь 1914 года – это начало кризиса вооружения в России. Он и станет основной причиной массовых сдач в плен в кампании 1915 года.

В советской историографии считалось, что сдачи в плен, наряду с прочими методами протестного поведения, в период Первой мировой войны являлись ответом масс на империалистическую войну как таковую: «Первыми формами стихийного протеста солдатских масс против войны были дезертирство, саморанение и добровольная сдача в плен. Если в первые месяцы войны пленение солдат в основном было вынужденным, вызывавшимся условиями боевой обстановки, то уже с начала 1915 года царское командование признало, что многие солдаты добровольно сдаются в плен» 23 . Соответственно, следующей формой стала революция.

Понятно, что сравнение с Великой Отечественной войной 1941-1945гг., в которой добровольные сдачи в плен и дезертирство также имели место, отсутствовало. Ведь в этом случае пришлось бы признать, что если в царской армии «протест» начался лишь спустя полгода войны, чтобы со временем набрать обороты, то в Красной армии – напротив, в ее начале, дабы постепенно сойти на нет. Огромные колонны нераненых советских военнопленных летом 1941 года и дравшиеся до последнего патрона бойцы ряда укрепленных районов, пограничники, танкисты и артиллеристы – все это было.

Опять-таки, характерная черта: всегда упорнее сражаются специальные рода войск, а не пехота, составленная из крестьянства (общинного или колхозного – совершенно неважно). Тем не менее, в обеих мировых войнах существовал такой «протест», и свидетельств участников событий тому масса. Сводную таблицу-подборку потерь русской армии пленными по родам войск дает О. Д. Марков 24 :

Н. Н. Головин приводит несколько иные цифры, показывающие, что кровавые потери у всех категорий были больше, нежели пленными, но соотношение в целом такое же. Обратим внимание, что более пятидесяти процентов пленных из числа общих потерь дают такие категории как пехота и ополчение (та же пехота, но гораздо менее боеспособная). Большой процент пленных в артиллерии объясняется тем, что она сдавалась вместе с пехотой, так как без пехотного прикрытия артиллерия практически бессильна перед неприятельской фланговой атакой. А бросить орудия и разбежаться в надежде на удачу, нельзя, так как следует прикрывать отбивающуюся пехоту. Категории стрелков и гренадеров – с начала 1915 года эти соединения стали комплектоваться точно такими же маршевыми ротами, что и вся пехота, а потому присущая в начале войны некоторая «элитарность» быстро сошла на нет. И минимум дают категории Гвардии (вспомним знаменитое изречение генерала Камбронна под Ватерлоо «Гвардия умирает, но не сдается!») и казачество. Казаков в начале войны вообще почти не брали в плен, да они и не сдавались. Поведение казаков – воинского социального слоя Российской империи, особенность только нашего Отечества, в плену, характеризует казачий генерал: «Особенно много бежало казаков. Надо и то сказать, что с казаками в плену обращались строго. В австро-германской армии было убеждение, что казаки не дают пощады врагу, что они не берут пленных, и потому в лагерях мстили казакам. И еще одно. В казачьих частях плен, по традиции, считался не несчастьем, а позором, и потому даже раненые казаки старались убежать, чтобы смыть с себя позор плена» 25 .

Со второй половины 1915 года русская Действующая армия стала комплектоваться почти одними крестьянами, так как рабочие и горожане отправлялись либо в оборонную промышленность (городское население России в годы войны выросло с 15% в 1913 году до почти 20%), либо в вольноопределяющиеся и школы прапорщиков. Более девяноста процентов Вооруженных Сил и почти вся пехота (за исключением, разумеется, офицеров) – это крестьяне, с присущими данному социальному классу психологическими категориями поведения и восприятием мира. Справедлив вывод исследователя о том, что «типичным российским военнопленным являлся в основном неграмотный или малограмотный крестьянин 25-39 лет, честно исполнивший свой долг перед Родиной» 26 .

Важно замечание о том, что солдаты «честно исполнили свой долг перед Родиной». И факт добровольной сдачи в плен вовсе не противоречит этому, как бы парадоксально это ни показалось на первый взгляд. Бесспорно, что основная масса населения воевать не желала, и это естественно, так как нынешние враги до войны таковыми не обозначались. Немцы в качестве врага – это был «сюрприз» для большинства русской нации.

Крестьянство, составлявшее львиную долю Вооруженных Сил, надеялось на скорое окончание войны, чтобы по ее окончании вновь вернуться к мирному созидательному труду. И точно так же, как и дезертирство начала войны, о чем говорится во 2-й части нашей работы, внешне добровольная сдача в плен в кампании 1914 года была событием не «протестным», как абсолютно верно говорит А. А. Мальков о 1915 годе, а «вынужденным».

Тогда пленение воспринималось скорее как несчастье, ведь в частях в большом количестве находились кадровые солдаты и командиры, ведшие соответствующую разъяснительную работу. Такие настроения, со слов фронтовиков, прекрасно описаны в дневнике выдающимся русским писателем: «Можно ли в плен сдаваться? – нельзя, телу своему не хозяин… Страх о плене, легенда о замученных, зрелище их унижения, все это создает представление, обратное тыловому, что в плен сдаться страшнее смерти, сдаться – жизнь с защемленным сердцем» 27 . Но и то сказать, резервисты первого года войны – это люди, в свое время служившие в армии.

Именно подобное мнение и побуждало солдат драться даже в безнадежной ситуации, все-таки надеясь на счастливый исход. Характерным примером является окружение четырех неполных дивизий (по численности – как две полнокровные) русского 20-го армейского корпуса ген. П. И. Булгакова в Августовских лесах после поражения 10-й армии ген. Ф. В. Сиверса в Августовской оборонительной операции января 1915 года. Остатки и без того крепко потрепанного отходом по Восточной Пруссии русского корпуса, окруженного семью пехотными и двумя кавалерийскими дивизиями немцев, сопротивлялись в «котле» восемь дней. Очевидно, что в плен они сдались не только ввиду отсутствия помощи, но и потому, что в заснеженном лесу у людей не осталось продовольствия.

В плен к немцам здесь попало около тридцати тысяч солдат и офицеров (многие – ранеными) и одиннадцать генералов. Но кто в данном случае может упрекнуть их? Восьмидневная оборона, перемежавшаяся контратаками и непрестанными попытками пробиться к своим под ударами тяжелых гаубиц врага. В числе людей, вышедших из окружения после многодневного скитания по лесам, были не только двенадцать офицеров, но и шестнадцать солдат – тех самых, что желали драться.

Сравним: восемь дней ожесточенного сопротивления в зимнем лесу в начале февраля 1915 года и покорная сдача 13-го армейского корпуса в середине августа 1914 года. В обоих случаях – неприятельская территория (Восточная Пруссия), местность – леса, и даже схожее количество сдавшихся в одной точке людей. Очевидно, что причина разницы в поведении – действия командира. Комкор-20 в феврале 15-го знал, что чем дольше он будет стоять, тем большему количеству соседних соединений 10-й армии удастся успешно отступить. Комкор-13 в августе 14-го явно предал память тех арьергардов, что, погибая, прикрывали отступление корпуса к государственной границе, сражаясь до последнего выстрела.

В ходе Августовских боев произошел примечательный эпизод. В русский плен, к уже окруженцам, попало несколько тысяч германских пленных. Когда 20-й армейский корпус был блокирован, генерал Булгаков вернул немцам их раненых солдат и офицеров, попросив взамен пропустить русских тяжелораненых в крепость Гродно. Дело в том, что в корпусе уже кончились все медикаменты и перевязочные материалы, а жизни многих бойцов могли быть спасены уже лишь в госпиталях. Разумеется, немцы не ответили на русскую просьбу, а после окончания сражения даже не позаботились о том, чтобы собрать всех русских раненых, щедро рассыпанных по лесному массиву, и в зимних условиях обреченных на гибель.

Зная это, в ряде русских подразделений, решивших драться до последнего человека и последнего патрона, немецкие пленные были просто-напросто отпущены к своим, так как русские не могли «обеспечить им безопасности», согласно международным договоренностям. В ходе 1-й Праснышской операции февраля-марта 1915 года немцы были отброшены в Восточную Пруссию, и останки погибших в Августовских лесах были захоронены. Переживания однополчан в ходе наступления отражены будущим советским маршалом: «Жгла горечь поражения. Все шли угрюмые и молчаливые, шли вяло, в полном безразличии. Не тактические или стратегические просчеты командования огорчали солдат (в этом солдату трудно разобраться) – каждый по-человечески переживал гибель таких же, как он сам, безвестных сынов земли русской. А те, кто остался в живых и попал в плен, очевидно, шагают, подгоняемые палками конвоиров, шагают в неметчину, в неизвестность. Болит за них солдатская душа, и вина сверлит сердце каждого: дескать, не помог, не выручил товарища в беде…» 28 .

Отчего же в начале войны в одних случаях солдаты сдавались в плен добровольно, в других – сопротивлялись до последнего? Ведь это были одни и те же солдаты – армия еще не успела принять черты «ополчения», состоящего из людей, ранее никогда не служивших в армии. Помимо примера командиров, что понятно, представляется, что война воспринималась крестьянством как тяжелая, пусть и грозящая гибелью, непривычная, но работа. Исчерпав работоспособность, человек должен был получить отдых. В том числе, как ни странно, и плен в качестве одного из вариантов. Бывший русский военнопленный превосходно подметил данную тенденцию массовой психологии: русские пленные «были довольны. Смерть больше не грозила им. В плену во всяком случае было безопасно, и они не без удовольствия поглядывали на австрийских часовых, которых они теперь могли не бояться. Они были голодны. Войну отработали, как большую работу и, усталые и успокоенные, думали только о еде и о сне» 29 . Таким образом – война как труд. Легко воевали и легко сдавались, надеясь на скорый мир, причем теперь уже неважно в чью именно пользу, хотя лучше, конечно, что в «нашу».

Именно такое восприятие плена, как итога тяжелой работы (факты перебежничества в моменты затишья являются исключениями из правила) и позволяют говорить, что добровольно сдавшиеся в плен крестьяне в солдатских шинелях честно исполнили свой долг перед Родиной. Почти все добровольные сдачи происходили в результате предшествовавших сдаче тяжелейших боев, в которых части несли большие потери убитыми и ранеными. И даже в кампании 1915 года, когда целые роты сдавались в плен неранеными, это происходило под психологическим влиянием германской тяжелой артиллерии, которой ничего нельзя было противопоставить. То есть – от ощущения собственного бессилия. Как человек мог выполнить работу, если та является заведомо невыполнимой? Потому сообщение мемуаров одного из участников войны – «Наши уходят к немцам при всяком удобном случае целыми взводами» 30 , является либо политизированно надуманным, либо откровенно лживым. Быть может, пара таких случаев и была. Но говорить о «всяком удобном случае» – это слишком.

В этом плане совершенно неправомерно сопоставление добровольных сдач в плен русских солдат и австрийских славян. Известно, что в русский плен добровольно сдалось несколько чешских полков почти в полном составе, с офицерами, что вынудило австрийского императора вычеркнуть их из состава австрийских вооруженных сил. Сдавались и более мелкие подразделения. Нередки были и случаи, которые не могут произойти с людьми, желающими воевать. Например, 4 ноября 1914 года под Краковом разжалованный месяцем ранее в рядовые фельдфебель 244-го пехотного Красноставского полка вместе с одним солдатом взяли в плен две австрийские роты с офицерами – более двухсот человек 31 . Понятно, что два человека не могут пленить двести, даже и объятые паникой, если те сами того не пожелают. Или как был награжден боевой медалью Я. Гашек? В 1915 году, желая сдаться русским, он углубился в лес на нейтральной полосе, благо что война шла маневренная и таких мест хватало. В лесу будущий великий писатель встретил несколько русских солдат, в свою очередь, желавших сдаться в плен австрийцам. После дебатов о предпочтительности того или иного пленения, решающую роль сыграло количество. Русские угрозами заставили Гашека отвести их в плен. Вот так он и получил награду. Опять-таки: 1915 год и подавляющее превосходство австро-германцев в технике и боеприпасах, что побуждало их русских рядовых противников сомневаться в перспективности продолжения борьбы.

Австрийские славяне сдавались в плен по идеологическим мотивам, желая поражения своему государству и созданию суверенного национального государства, без австрийской или венгерской власти. Это – воинствующий национализм, характерная тенденция двадцатого столетия. Русские сдавались в плен, вследствие психологической невозможности вести дальнейшую борьбу. Здесь речь идет, конечно, только о добровольных сдачах. А отдельные случаи, выбивающиеся из схемы, разумеется, существовали.

И напротив, солдаты, попавшие в плен не по своей воле (ранеными или по распоряжению командиров) составляли ту прослойку военнопленных, что в годы войны делала попытки к бегству. Причем, здесь ситуация на фронте не играла никакой роли: люди горели желанием драться за Родину. Н. С. Гумилев описывает, как в его полк во второй половине 1915 года вернулись два улана, бежавшие из плена. Солдаты шли по Германии и занятой немцами территории сорок дней, подбирая по пути таких же беглецов. В итоге, дюжина русских солдат, завладев оружием, уже сама налетала на немецкие разъезды и пикеты, пробившись с боем через линию фронта, опрокинув в этой схватке германскую заставу. Гумилев пишет о них, как о «ночных обитателей современной Германии – бежавших пленных» 32 . Вторая половина 1915 года – это период тяжелых поражений русского оружия на австро-германском фронте. Настоящих солдат это не могло остановить.

Кроме того, в данном случае невозможно адекватное сравнение участия России/СССР в обеих мировых войнах двадцатого столетия. В Первой мировой войне боевые действия проходили вне собственно русской территории, нормы международного права в чем-то нарушались, но в целом соблюдались, война велась не на уничтожение, а на победу, мирное население не подвергалось каким-либо особенным насилиям. В то же время, в годы Великой Отечественной войны гитлеровцы заняли чуть ли не половину европейской части СССР, где с неслыханным размахом отличились насилиями и жестокостью над мирным населением. О каких-либо правовых нормах не приходилось говорить: какие права могли быть у будущих рабов Тысячелетнего Рейха?

1941 год – это исконно крестьянская реакция на войну. Неумение командиров РККА (как следствие предвоенных репрессий), помноженное на мощь вермахта, дало массу примеров сдач в плен. Но затем, как только каждым гражданином СССР, даже недовольным жестокостью советской власти по отношению к собственному народу, было осознано, что несет с собой фашизм лично для него – война пошла совсем другая. В Первой мировой войне испытать всего этого солдатам не удалось. Поэтому, «К числу других психологических ограничителей адекватного восприятия войны, отнесем и исторические трудности создания “образа врага” из жителей Центральной и Восточной Европы. К тому же война сравнительно неглубоко вошла в географическое, великорусское тело страны, охватив преимущественно инонациональные районы, не воспринимавшиеся фронтом и тылом в качестве “своих”, исконных. Да и противник воевал относительно “по правилам”. Плен, к примеру, не казался позорным и смертельно страшным» 33 .

Те тенденции, что расцвели в фашизме в 1939-1945гг., уже наметились в 1914-1917гг., но вот именно что вот только наметились. При отправке в плен и конвоировании издевались даже над офицерами: не давали еды, могли ударить, отдых – в неудобных, замерзших помещениях. У пленных солдат и даже офицеров зачастую отбиралось все, вплоть до нательных крестов и одежды. В лагерях военнопленных для русских, судя по воспоминаниям участников войны, существовали такие наказания:

- битье хлыстом, плетью, палками и т.п.

- сидение на корточках с поднятыми руками

- многочасовое в любую погоду стояние в строю

- стояние босиком на снегу или в грязи

- ползание по грязи, снегу или воде

- маршировка часами на плацу, как в одиночку, так и строем

- удары штыками и прикладами.

Впрочем, есть воспоминания, что часто подобным же образом действовали и русские. Убийства при конвоировании, избиения военнопленных, отобрание их имущества, битье в лагерях и тому подобные вещи. Хотя в целом и верно замечание исследователя: «опросные листы свидетельствуют о том, что германские и австрийские офицеры запугивали солдат русским пленом, утверждая, будто русские всех расстреливают и добивают раненых. То же самое говорилось в русской армии о немецком плене, что, в отличие от предыдущего заявления, подтверждалось многочисленными фактами… издевательство над русскими пленными в немецкой и австро-венгерской армиях было возведено в систему… русские войска придерживались “рыцарского кодекса” ведения войны, в традициях которого был воспитан офицерский корпус. Отступление от кодекса считалось не только позорным, но и вредным для успеха на поле боя. Нарушители немедленно призывались к порядку» 34 . Но и в неприятельских армиях почти все зависело от командиров. Особенно – в австрийской армии, где, за исключением венгров, помнивших 1849 год и поэтому негативно относившихся к русским, остальным было нечего делить с Россией.

Откуда же взяться жестокости? Отдельные эксцессы есть и будут всегда, но системы здесь быть не могло. В начале войны австрийцы и русские относились к пленным достаточно хорошо. Например, 26-й пехотный Могилевский полк (7-я пехотная дивизия 5-го армейского корпуса ген. А. И. Литвинова) 13 августа освободил некоторое количество русских солдат 19-го армейского корпуса, ранее взятых австрийцами в плен. Русские войска, захватив австрийский госпиталь и этап, освободили своих пленных. Выяснилось, что эти солдаты перед боем бросили шинели и потому, чтобы они не замерзли, австрийцы выдали им теплые белые одеяла из госпиталя 35 .

Ожесточение нарастало в ходе войны. Так, солдатские письма сообщают домой в 1915 году: «Пленных немцы вообще не берут, а всех прикалывают… Солдаты мстят за многих добитых товарищей» 36 . Все-таки, прежде прочего, это относится к немцам. Ростки фашизма всходили уже тогда, и поощрение германскими офицерами нечеловеческого отношения к противнику являлось следствием соответствующей пропаганды: смеси стремления к мировой гегемонии и шовинистической ксенофобии расистского оттенка. Глава Московского отделения Красного Креста совершенно верно писал, что главная причина жестокого обращения с пленными – это «шовинистическое одичание». «Война велась под знаком величайшей расовой ненависти и огульного взаимного озлобления… всем известные бесчисленные проявления жестокости, издевательства и истязаний, которым подвергались военнопленные и со стороны военных властей, и со стороны караульных, и со стороны обывателей, и даже со стороны врачей – несомненно, объединяются той огульной ненавистью, которая во время войны разжигалась в массах населения и обывательской молвой, и газетами, и наукой, и литературой, и даже церковью» 37 .

Борьба с австрийцами подобным ожесточением не отличалась, исключением являлись разве что венгры, испытывавшие особенную неприязнь к России. Но в начале войны такие случаи вытекали из установок предвоенной пропаганды. В. В. Миронов пишет: «пленение австрийских солдат и офицеров [уже в самом начале войны] сопровождалось с их стороны болезненной реакцией, в основе которой лежал страх перед русскими военнослужащими, якобы пытавшими пленных». Командование даже предлагало офицерам брать с собой яд, чтобы не попасть в русский плен. Разумеется, постепенно стало ясно, что плен не представляет такого страшного дела. Однако распространение подобной информации вело к тем эксцессам, особенно в начале войны, когда противники добивали на поле боя раненых 38 . Потом начиналось мщение, и так шло до конца войны.

Недаром, по воспоминаниям бывших русских военнопленных, в Германии самое активное участие в истязаниях и унижениях принимали офицеры, в Австрии – в основном конвоиры и караульные. Поэтому, в австрийских лагерях охрану старались составлять из немцев и венгров, так как шовинистическая пропаганда объяла эти народы вплоть до женщин и детей. Правда, к 1917 году, когда все уже настолько устали от войны, что сам исход борьбы становился безразличен, в Австрии иногда пленные по ночам выходили прямо в лагерные ворота в соседние деревни, а часовые равнодушно отворачивались. «Пленные, давно жившие без женщин, искали их при каждом удобном случае. Многие ухитрялись ходить к знакомым женщинам или в небольшие замаскированные дома терпимости, которых было немало в окрестных городах. В стране ощущалась острая нехватка мужчин, мобилизованных почти поголовно, и чешки были очень благосклонны к русским, и предпочитали их венгерцам и немцам, гарнизоны которых стояли в Чехии и которых чехи ненавидели» 39 .

Но надо сказать, что рост взаимного ожесточения поощрялся и направлялся и высшим командованием. Например, начальник штаба Северо-Западного фронта ген. В. А. Орановский 16 ноября 1914 года сообщал командарму-1 ген. П. К. Ренненкампфу, что, по рассказу бежавшего из немецкого плена унтер-офицера М. Малинкина, «немцы сняли со всех пленных офицеров и нижних чинов шинели и у некоторых сапоги. Одного нашего стрелка ткнули штыком за то, что он не хотел отдавать своей шинели. Пленных офицеров и нижних чинов запирали в сараях и не кормили все три дня. Часто били прикладами и кулаками, все три дня заставляли нести при отступлении своих войск разные тяжести. Главнокомандующий приказал, чтобы с нашей стороны обращение с пленными было суровое» 40 . Распоряжения о суровых мерах по отношению к пленным немедленно вызывали ответную реакцию. Но указанное уже неоднократное соотношение русских и германских военнопленных волей-неволей вынуждало поступаться приказами разнообразных «главнокомандующих», которым лично пленение не угрожало. Именно об этом главнокомандующем, распорядившимся о суровых мерах, – ген. Н. В. Рузском, еще будет сказано.

Жестокое обращение немцев с русскими пленными, вплоть до их убийства, исходило из двух посылов. Во-первых, это – пропаганда расового превосходства. Такое утверждение официальной пропаганды стало основным из краеугольных камней, подвигнувших германскую нацию, во имя выполнения целей правящей верхушки, ожесточенно сражаться в период обеих мировых войн. Успех пропаганды виден хотя бы из того отношения, что немцы испытывали по отношению к своим союзникам, последовательно провозглашаемым близкими к «истинным арийцам» расами (особенно сильно это видно на примере Второй мировой войны, когда расовая пропаганда достигла своего пика). Однако, расово «неполноценными» расами равно признавались и «прогнившие» французы и русские «азиаты». Но отношение к пленным было разным.

Здесь в дело вступал второй фактор – угроза мести. Соотношение количества пленных французов с плененными во Франции немцами и пленных русских и немцев на Восточном фронте, было до неузнаваемости различным. То есть, истязая русских военнопленных, немцы практически могли не опасаться ответной мести, так как сами они взяли в плен гораздо больше русских солдат, нежели потеряли пленными на Восточном фронте. Именно поэтому над русскими пленными сравнительно мало издевались австрийцы. Во-первых, австро-венгерская армия была многонациональной, и расправы над пленными могли негативно повлиять на солдат-славян в составе австрийской армии. Во-вторых, австрийцы сами теряли много пленных в боях с русскими, и потому в отношении австро-венгров русские как раз могли применить ответные репрессии. Об этом хорошо говорит одно из заявлений первого Верховного Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Узнав об угрозе австрийцев за каждого расстрелянного австрийского пленного, пойманного с разрывными пулями, запрещенными международными конвенциями, расстреливать по два русских пленных, русский Главковерх пригрозил в ответ расстреливать по четыре австро-венгерских военнопленных. К счастью, взаимные репрессалии так и не стали фактом действительной жизни.

Количество русских военнопленных резко выросло в период Великого Отступления апреля-сентября 1915 года. Если за первых девять месяцев войны русская Действующая армия по данным генерала Головина потеряла 764 000 пленных, то за следующие шесть месяцев – 976 000. Главная причина – кризис вооружения, позволявший австро-германцам в боях разменивать металл своих боеприпасов на кровь русских солдат и офицеров.

Перенос главного удара германцев на Восточный фронт предполагал численное увеличение неприятельской группировки. В 1915 году на Востоке действовало более восьмидесяти процентов австро-венгров и почти половина немцев. Союзники по Антанте либо объективно не могли оказать помощи (сербы и итальянцы), либо субъективно не торопились с ней (французы и англичане), предпочитая бесцельно штурмовать турецкие Дарданеллы. Соотношение боеприпасов как один к пяти при том, что на одно русское тяжелое орудие приходилось десять германских, стало основной причиной Великого Отступления русской армии. И ясно, что при отступлении потери в целом, и в особенности пленными, неизменно превышают потери наступающей стороны.

19 апреля 11-я германская армия ген. А. фон Макензена прорвала фронт 3-й русской армии ген. Р. Д. Радко-Дмитриева в районе Горлице – Тарнов. В течение недели русская оборона была полностью растерзана огнем германской артиллерии. Горлицкая операция предпринималась германским командованием по преимуществу во имя оказания помощи своему союзнику – Австро-Венгрии, чье существование зимой 1915 года повисло на волоске. После громадных потерь кампании 1914 года, австрийцы, отчаянно оборонявшиеся в Карпатах и Краковском укрепленном районе, были вынуждены просить германской помощи, так как сдержать русский натиск в одиночку они были не в состоянии.

Уже зимой в Карпатах действовало около ста тысяч германских солдат и офицеров, сцементировавших австрийскую оборону и прикрывших наиболее опасные направления. К весне, когда взаимные атаки в Карпатах ослабли, перед противником встала задача определения дальнейших ближайших военных целей в мировом конфликте 41 . В связи с тем, что отдельные соединения русской 8-й армии ген. А. А. Брусилова уже преодолели Карпатские хребты и были готовы броситься на Будапешт, немцы решают оказать поддержку Двуединой монархии. Естественно, спасая тем самым и себя, так как в случае крушения австрийского фронта поражение Германии стало бы неизбежным.

Кризис вооружения в России, выразившийся в катастрофической нехватке боеприпасов артиллерии и личного стрелкового оружия в пехоте, не был секретом для неприятеля. Однако, его истинные масштабы оставались в неизвестности, и начальник германского Большого Генерального штаба военный министр ген. Э. фон Фалькенгайн сосредоточил сильный ударный кулак на стыке русских Северо-Западного и Юго-Западного фронтов, дабы оттеснить русских от Карпат и тем самым устранить опасность русского вторжения в Венгрию. Таким кулаком и стала 11-я германская армия генерала Макензена. Макензен получил экстренный запас боеприпасов, произведенный немецкой военной промышленностью за зиму – миллион снарядов, чтобы выполнить свою задачу с возможно наименьшими потерями.

Прорыв под Горлице стал приятным сюрпризом для австро-германцев. Оказалось, что русским нечем отвечать на огонь германской артиллерии. Три русских корпуса были смяты одним огнем, потери 3-й русской армии превысили сто пятьдесят тысяч человек, находившаяся на западном склоне Карпат и стоявшая на острие предполагавшегося русского удара 48-я пехотная дивизия ген. Л. Г. Корнилова была отрезана и уничтожена. Вслед за тем, как спустя неделю 3-я русская армия была отброшена за Сан, 8-я русская армия ген. А. А. Брусилова также должна была отступать из Карпат, чтобы не быть запертой в горах и погибнуть в них. Та же участь постигла и 11-ю и 9-ю русскую армии, принужденные без боя отдавать захваченные зимой горные рубежи, так как остановить неприятельское наступление по восточной стороне Карпат не удавалось.

Результаты прорыва позволили немцам принять точку зрения германского Главного Командования на Востоке (ген. П. фон Гинденбург и ген. Э. Людендорф) о переносе основных усилий в кампании 1915 года на Восточный фронт. Задача-минимум: нанести русским такие потери, чтобы их обескровленная армия до конца войны была бы небоеспособна. Задача-максимум: вывести Российскую империю из войны. Если помнить, что русские не имели боеприпасов, а западные союзники России по Антанте и не думали оказать помощи ударами во Франции, то поставленные задачи не представлялись невыполнимыми.

Россию спасло мужество ее сыновей – умиравших, но не сдававшихся. В течение полугода отходивших на восток под непрестанными ударами могущественного врага, но не побежавших и отбивавшихся всеми возможными средствами. 1915-й год принес много горя России. Неудивительно – ведь это был период Великого Отступления русской армии на восток. Миллионы беженцев, запрудивших страну, обозначившийся кризис верховной власти, выразившийся в отчетливо выраженном противостоянии царизма и буржуазно-либеральной оппозиции, наконец, огромные потери. В кампании 1915 года Россией были понесены наибольшие потери в сравнении с иными аналогичными периодами – 2 386 000 чел., в том числе 976 000 пленными.

Почти миллион пленных – это большая цифра. Среди них существенную, хотя и меньшую часть, составили добровольно сдавшиеся в плен. Повторимся: добровольно – это не значит, преднамеренно, со злым умыслом. Эти солдаты в львиной своей доле доблестно сражались за Родину, но в силу ряда обстоятельств сдавались в плен. Сказать об этих обстоятельствах необходимо, чтобы понимать, что солдат-крестьянин традиционного аграрного социума в индустриальных войнах – это совершенно особенный феномен. И чем больше страна и армия, чем большие задачи лежат на ее плечах в коалиции, тем значительнее будут последствия этого феномена.

Первой и основной причиной массовых пленений российских военнослужащих стало наглядное превосходство противника в технике. Здесь и несравнимое с русским количество боеприпасов, раздавливавшее русские окопы в период артиллерийской подготовки без потерь для австро-германцев. Здесь и обозначившееся еще в кампании 1914 года преимущество в тяжелой артиллерии. На фоне нехватки боеприпасов это преимущество приняло глобальные черты. Удары щедро снабженной снарядами германской гаубичной артиллерии подавляли волю к сопротивлению уже одним своим фактом. В то же время каждый солдат, ежесекундно находившийся под угрозой смерти, знал, что изменить ситуацию невозможно – просто нечем. Одним из ответов на то обстоятельство, что командование вывело людей не на «бой» (бой ведется приблизительно равным оружием), а на «убой» (немцы не несли потерь, безнаказанно уничтожая русских с расстояния в несколько километров) и становится добровольная сдача в плен. Повторимся: люди не немедленно бежали сдаваться врагу.

Перед этим они испытали на себе психологический надлом бессилия перед огнем противника, видели бессмысленную (потому что ничего не могли сделать врагу в ответ) гибель своих товарищей, понимали, что так будет и завтра, и через неделю, и спустя месяц. Германский генерал, начальник штаба 11-й германской армии в период Горлицкого прорыва, будущий создатель немецкого рейхсвера, указывает: «Первая причина лежит в увеличившемся действии материальных средств по сравнению с ролью людской массы – действии, которое является также причиной огромных кровавых потерь, и которое делает оставшуюся в живых массу беззащитной, не способной к сопротивлению, потерявшей всякую способность соображать. Вторая причина лежит в недостаточных для современного боя военной и моральной подготовке и воспитании. Тот, кто видел громадные толпы этих русских перебежчиков, самих по себе столь храбрых, но совершенно потерявшихся под метко направленным огнем наших гаубиц… тот не торжествовал, но стоял, потрясенный перед таким поражением человеческого духа». Г. Сект называет эти толпы пленных «стадом зверей» 42 , имея в виду не их характеристику как людей, а опустошенное до голой инстинктивности состояние после боя, в котором неравенство противников ощущалось русскими участниками как нельзя более болезненно.

Что касается второй причины, выделенной Г. Сектом, о военно-моральной подготовке и воспитании, то надо сказать, что особенное упорство русские войска проявляли в первые дни с начала операции. Постепенно из строя выбывали лучшие бойцы, жаждавшие драки на любых условиях, погибали офицеры, оставшиеся впадали в ступор осознания невозможности сопротивления. Следствием и становились сдачи в плен, которых Сект почему-то называет «перебежчиками». Это были люди, до последнего пытавшиеся выполнить долг перед страной, но поставленные в нелегкую ситуацию выбора между неминуемой гибелью и вынужденной сдачей в плен. Понимание того, что гибель будет бесцельной (оборона сметается неприятельской артиллерией, а любая контратака легко отбивается неприятельскими пулеметами, так как собственной артиллерии нечем подавить их), побуждало вчерашнего крестьянина, к тому же не понимавшего целей войны, сдаваться в плен.

А. А. Свечин приводит пример, как в начале августа 1915 года 315-й полк сдался в плен вместе с командиром полка. «Предлог – патроны были расстреляны» 43 . Свечин, и это понятно, негодует. Но видно, что люди сдались в плен после того, как закончились боеприпасы. Кроме того, 79-я пехотная дивизия, в которую входил 315-й пехотный Глуховский полк, понесла громадные потери еще в Горлицком прорыве апреля месяца. К началу августа старый кадр, и без того слабый, так как дивизия являлась второочередной, был уже выбит, и заменить его призванные резервисты не могли.

Сколько до этого пришлось пережить такому военнопленному? Его сдача в плен нераненым была не преступлением, а осознанием преступности такого характера ведения войны. Бесспорно, что сдача каждого бойца в плен ослабляла собственную армию, а значит, являлась воинским преступлением, но надо сказать, что все иные возможности для сопротивления до момента пленения были использованы русским солдатом. Последней возможностью являлась гибель от осколка германского снаряда без надежды нанести врагу хоть какой-либо ущерб. Это и есть – «убой». Верно и то, что с течением войны войска обстреливались, привыкали, и после лета 1915 года, когда неравенство в артиллерийском отношении являлось слишком уж впечатляющим, таких сдач в плен не было даже при том, что немцы превосходили в тяжелой артиллерии до конца войны.

Опять-таки, пока войска были неплохими, германское наступление выдыхалось достаточно быстро, и противник, нанеся русским большие потери, переходил к оперативной паузе. Но затем, когда в обескровленные ряды вливались малоподготовленные и необстрелянные резервисты, потери возрастали, а темпы наступления врага увеличивались. Неудивительно, что наибольшие потери пленными русская Действующая армия понесла со второй половины июня по середину сентября 1915 года, когда Великое Отступление было уже в разгаре, а воля войск к борьбе была надломлена непрестанными поражениями.

Слабость резервов прекрасно сознавалась в военном ведомстве Российской империи. Например, 24 августа 1915 года управляющий военным министерством ген. А. А. Поливанов сообщал начальнику Главного Управления Генерального Штаба (ГУГШ) ген. М. А. Беляеву, что по опыту войны, пополнения «…в большинстве случаев, совершенно не соответствовали своему назначению ни по полученной ими боевой подготовке, ни… по воспитанию и развитию в них чувства воинского долга». Отсюда и большие сдачи в плен 44 . Иными словами, летом 1915 года в бой бросались неподготовленные резервисты. Эти люди часто не умели стрелять, а одна винтовка выдавалась на двух-трех солдат, так как стрелкового оружия не хватало.

Бесспорно, командиры старались держать безоружную массу в тылах, но в бою бывает всякое, и странно ли, что безоружные люди, еще несколько месяцев назад спокойно пахавшие землю в своих деревнях, сами сдавались в плен? Бессилие безоружного человека перед тяжелыми снарядами неописуемо. Генерал Поливанов отлично понимал, что воспитать и развить «чувство воинского долга» за столь короткий период невозможно, и пишет об этом в ГУГШ лишь для того, чтобы лишний раз обратить внимание Генерального Штаба на качество подготовки личного состава в запасных батальонах пехоты, где готовили резервистов.

Сама дата поливановского письма – конец августа, говорит сама за себя. Август стал месяцем наивысших сдач в плен – более двухсот тысяч человек. Но надо помнить, что большая часть их сдалась в двух точках – крепостях Новогеоргиевск и Ковно, где главными виновниками пленения огромных масс солдат и офицеров стали коменданты генералы Н. П. Бобырь и В. Н. Григорьев соответственно. Один из плена отдал приказ о капитуляции, а другой просто-напросто бежал в тыл. Оба коменданта не предприняли и минимума усилий для увеличения обороноспособности вверенных им крепостей. Чему же тогда гневаться? Кто же кого предал? Командиры – подчиненных или наоборот?

Но и без того люди морально истощались. А. А. Свечин упоминает, что даже некоторые офицеры (и кадровые также) осенью 1915 года психологически устали настолько, что старались элементарно уклониться от боя, чтобы вернуться в строй как только враг наконец-то остановится. Это не трусость, но вот именно моральный надлом. Предлог мог быть различным: болезнь, отпуск, перевод на другую должность в тыловую структуру. Офицер – это кадровый профессионал, и что тогда говорить о солдатах, у которых не было иных возможностей уклонения, кроме пленения или дезертирства?

В 1915 году подготовленных солдат, да и резервов вообще, мгновенно таявших в тяжелых боях, не хватало. Поэтому, командование до предела использовало тех людей, что были под рукой. Еще применительно к 1914 году мы отмечали, что перенапряжение людей могло стать причиной сдачи в плен. Люди хотели просто хотя бы небольшой передышки, а командование ее не давало, и дать не желало.

Эта проблема в начале 1916 года был осознана на самом высоком уровне. Из письма Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего ген. М. В. Алексеева главнокомандующему армиями Юго-Западного фронта ген. А. А. Брусилову от 3 мая 1916 года: «Горько жалуется… пехота, что якобы у нас хорошо понимают наличие падежа лошадей при непосильной работе, но не дают отчета, что массовые сдачи [в плен] и бегства с полей сражения являются показателем непосильного нервного напряжения людей. С горечью занимается пехота невыгодными для себя сравнениями, указывая, что конницу отводят на отдых при мало-мальском заметном утомлении лошадей, пехоту же оставляют в боевой линии при самых тяжелых нервных потрясениях» 45 . Констатация факта налицо. Письмо – переписка между двумя наиболее талантливыми русскими полководцами (третий – ген. Н. Н. Юденич, воевал на Кавказском фронте) периода Первой мировой войны.

Оба прошли снизу должностную карьеру, воевали с самого начала войны, отличились в сражениях, раз были повышены в должностях. В начале войны М. В. Алексеев – начальник штаба Юго-Западного фронта, как раз в 1915 году – главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, сумевший вывести шесть армий из грозившего им в русской Польше «котла» А. А. Брусилов – командарм-8, чья армия вынесла на себе основную тяжесть Великого Отступления на Юго-Западном фронте. Те люди, что ранее распоряжались в Ставке – предшественник Алексеева Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего ген. Н. Н. Янушкевич, организовавший эвакуацию, ранее никогда не участвовал в войнах и не командовал воинским подразделением даже и в мирное время, делая высокую карьеру по канцеляриям. Именно он станет одним из главных организаторов принудительного беженства, имевшего самые пагубные последствия для страны.

И можно отметить, что если в неприятельский плен к моменту Февральской революции попало до двух миллионов русских солдат и офицеров, то дезертиров насчитывалось в десять раз меньше. Это лишний показатель того тезиса, что русский солдат сдавался в плен (о «сданных» в плен и попавших в плен ранеными здесь не говорится) только после того, как исчерпывал в своем понимании все возможности к сопротивлению. Дезертирство – это предательство товарищей, это крайняя форма ответа на нежелание воевать. Предпринималась она, как правило, либо по крайнему неразумию (сосущая тоска по дому), либо по идеологическим мотивам (борьба с существующим режимом). Сдавшиеся же в плен – это последствия психологического слома человека, честно выполнявшего свой долг.

Проводя параллели, будущий военный министр последнего Временного правительства ген. А. И. Верховский в 1922 году говорил: «Однажды мне пришлось слышать рассказ одной старой бабы Тульской губернии: “Вот мой сыночек умный, не глупый, сдался немцам, теперь жив будет и домой вернется”. Вот разница двух психологий – рыцаря и тульской бабы: наличие и отсутствие понятия воинской чести. Если вы возьмете немецкого солдата 1-й мировой войны, то вы увидите, что немец не мог бежать с поля сражения, ибо это считалось бесчестным. Мать и жена выгоняли дезертира на улицу, ибо все общество, весь народ Германии не допускали мысли о возможности одному уклоняться от долга крови в то время, когда умирали другие. Бежать с поля сражения, оставить свою часть – это значит поступить бесчестно» 46 . Видно, что генерал Верховский не проводит разницы между дезертиром и добровольно сдавшимся в плен. С формальной точки зрения, а кадровый офицер может подходить только так, это правда. И тот, и другой оставили свои рубежи без последнего боя, своих товарищей без поддержки, свою страну в опасности гибели.

Но разница есть. Ее нельзя оправдать, но можно понять, чтобы объяснить в исторической ретроспективе. Да и помимо того. Тем горше было разочарование в своих близких после войны, когда фронтовики убедились, что в то время как они умирали за Родину, кто-то в далеком и недостижимом тылу «делал деньги» на войне, нажившись в столь невероятных масштабах, что невозможно было представить в мирное время. Наиболее прямо и откровенно это выразил в своем автобиографическом романе «Смерть героя» Р. Олдингтон – один из многочисленных английских добровольцев войны: «А женщины? О женщинах и говорить нечего: они были великолепны, неподражаемы. Такая преданность, уж такая преданность! Каким утешением они были для воинов! Вы же знаете, за это им дали право голоса. О, женщины были изумительны! Надежны как сталь, и прямы как клинок. Что бы мы делали без них? Ну, конечно, перетрусили бы. Да, женщины были изумительны. На женщин можно положиться, уж они-то всегда рады дать отпор врагу. О, еще бы. Что делало бы без них отечество? Они великолепны, такой пример всем нам!». Что лично получили от этой войны мать и жена немецкого дезертира, «выгоняя его на улицу», по характеристике генерала Верховского? Гибель сына и мужа, а затем – голодную смерть в период галопирующей инфляции в Веймарской республике?

Третьей причиной добровольных сдач в плен явилась порочная практика эвакуации прифронтовых районов в кампании 1915 года. Объявшая тогда Действующую армию шпиономания, наряду с эксцессами эвакуации, дополнительно деморализовала войска, и без того вынужденные драться в неравных условиях. Более подробно об этом говорится в 3-й главе. Но главное – шпиономания, инициированная Ставкой Верховного Главнокомандования с целью прикрыть собственные преступные просчеты в деле управления Действующей армией, убеждала солдат думать, что в их бедах повинно прежде всего начальство. В. П. Булдаков так пишет о 1915 годе: «Солдаты оказались тогда психологически не подготовлены к оборонительным действиям против неприятеля, в полном смысле засыпающего их крупнокалиберными снарядами. Беспомощность русской маломощной артиллерии из-за нехватки боеприпасов они воспринимали как предательство со стороны собственных военных властей, бросивших их на произвол судьбы. К этому добавилось изумление перед тем, что громадные запасы недостающей им амуниции и снаряжения при отступлении сжигались, а высшие командиры и интенданты успевали загружать для себя составы дорогой мебелью» 47 . Таким образом, добровольная сдача в плен – это не столько объективное предательство Отечества, сколько субъективное «предательство предателей». Кажется – парадокс, но в тяжелое военное время такой парадокс становится феноменом массового сознания, оказывающего непосредственное влияние на каждого отдельного индивида.

Почему это столь важно отметить? Просто потому, что почти всегда сдача в плен – это не индивидуальное решение, а массовое. Как правило – принятое в условиях экстремальной обстановки, то есть, проще говоря, в наиболее неблагоприятный момент боя, когда вот-вот бесцельно погибнешь, но еще можно спастись, сдавшись в плен. Офицер – участник войны, сообщает о Великом Отступлении 1915 года: «Если даже еще до артиллерийской подготовки, как и во время самой подготовки, будет обнаружено накапливание противника перед участком обороны, а равно в тех случаях, когда противник переносит огонь в глубину, не следует усиливать гарнизон первой линии. Это ничего не дает, кроме напрасных потерь. Даже наоборот, деморализованная масса действует более заразительно, когда, ошеломленная огнем, она бросается назад или, что еще хуже, подняв руки вверх и прикрепив белые платки к штыкам, бросается к противнику. Деморализация в таких случаях доходит до такой степени, что сдающийся, потеряв всякую моральную устойчивость, выполняет малейшее приказание врага, иногда даже по его указанию открывает огонь по своим. Надорванная психология этих бойцов такова, что тысячи спокойно конвоируются десятком вооруженных, несущих свою службу совершенно небрежно. Так сопровождается стадо баранов, в каковое фактически и обращается эта толпа» 48 . Нет ничего странного и в том, что многие сдавшиеся, после того как распадается психологическое «стадо баранов», сожалеют о своем проступке. Отсюда и большое количество бежавших из плена русских военнослужащих, причем – часто еще на этапе конвоирования, а не из концентрационного лагеря.

Точно такая же ситуация сложилась и в годы Великой Отечественной войны, когда обстановка первых месяцев, показавшая мощь всецело подготовленного к тотальной войне врага и слабость собственной военной машины, стала причиной массового пленения советских бойцов и командиров. Как только моральное опустошение проходило, человек думал о сопротивлении, самым реальной формой которого являлся побег и либо партизанство, либо попытка добраться до своих. Переоценка являлась не просто массовой, а чуть ли не абсолютной. В годы Великой Отечественной войны на 1 мая 1944 года из 3 281 157 чел. советских военнопленных было расстреляно или убито при попытке к бегству 1 030 157 чел 49 . Так или иначе сопротивлялся каждый третий. Вернее, был убит каждый третий из сопротивлявшихся. Вот это и есть феномен массового пленения периода индустриальных войн: моральное ошеломление и последующее осознание собственного проступка, совершенного в массе, но ответственного за него индивидуально.

Наконец, последней существенной причиной добровольных массовых сдач в плен стало отсутствие достоверной информации о плене: «замалчивание истинного положения военнопленных на территории Центральных держав стало причиной распространения среди русских солдат представления о плене как лучшей доле, что увеличило случаи массовой добровольной сдачи. В подобной ситуации власть была вынуждена инициировать дискуссию о плене, предъявив, однако, жесткие требования к публикуемым мемуарам. На суд читателя выносились только отрицательные воспоминания об условиях содержания в германских лагерях, трезвые же оценки зависимости состояния пленных от экономической ситуации в самих центральных державах подвергались неумолимому вытеснению» 50 . В итоге, возвращавшиеся из плена инвалиды в начале 1916 года широко распространяли сведения, что в плену «ожидают мучения и голодная смерть» 51 .

Сам факт цензурирования воспоминаний о плене понятен: власти не должны были допустить новых сдач в плен. Но нельзя сказать, что информации не было вообще. Еще в 1914 году печать широко распространяла информацию о том, что противник издевается над русскими военнопленными, вплоть до убийства пленников. Пример 1914 года: в Вологде немецкие военнопленные играли в футбол с местной командой на плац-парадной площадке. Местное население было озлоблено, и лишь усилиями полиции «был предупрежден инцидент, готовившийся между игравшими и лицами, не разделявшими их взглядов и таившими злобу к иностранцам, проявившим, судя по газетам, бесчеловеческие отношения к русским» 52 .

То есть, направленной и массированной пропаганды все-таки не было, раз одни ненавидели немцев в принципе, а другие были готовы играть с ними в футбол. Такая пропаганда появляется лишь после кампании 1915 года, которая дала массовые случаи сдач в плен. Домой в ходе войны возвращались только те пленные, что были признаны полными инвалидами. Их возвращение являлось своеобразным обменом между противниками. Именно их устами и распространялись негативные сведения о неприятельском плене, так как власти обоснованно опасались, что официальным ведениям никто не поверит.

В числе прочего негатива назывались такие как убийства раненых, сдающихся в плен, издевательства, пытки перед убийством, сожжение живыми, запашка земли на солдатах и казаках, медицинские опыты на пленных. Действительно, образованная в Российской империи в 1915 году Чрезвычайная Следственная комиссия по расследованию нарушений противником норм международного права, констатировала такие факты. Например: «Как на общественных работах, так и на частных, работоспособность пленных жестоко эксплуатировалась, причем ни болезнь, ни изнурение, не принимались во внимание. Пленных, выбивавшихся из сил от чрезмерного физического утомления, заставляли работать с шести утра до восьми часов вечера с одним кратким обеденным перерывом. Конвойные неустанно следили за тем, чтобы ни одна минута трудового дня не оставалась неиспользованной. Особенно тяжело приходилось пленным на полевых работах, когда при помощи особых приспособлений их, по 14-16 человек, запрягали в плуги и бороны, и они целыми днями, заменяя рабочий скот, вспахивали и уравнивали поля» 53 . В целом, делался вывод, что в плену русские – хуже собак. Побывавшая в Германии российская сестра милосердия сообщает: «Когда говоришь с пленными, то поражает их запуганность… Объясняется эта запуганность тем, что немцы абсолютно не считаются с нашими пленными и держат их под гнетом строгих наказаний, побоев, лишения пищи за малейшую провинность, а часто и без всякого повода…» 54 .

Безусловно, все это было, но являлось ли оно массовой практикой и, что еще более важно, целенаправленной политикой Центральных держав? Ведь масса эксцессов по отношению к неприятельским военнопленным существовала и в Российской империи. Один из таких примеров приводит В. В. Поликарпов, считающий, что в русском плену «Особенно суровой была судьба славян – австро-венгерских подданных, поскольку их правительство не предпринимало в их защиту столь же действенных усилий, как это делало германское». В одном из рабочих лагерей, русскими охранниками применялись следующие издевательства: работы полунагими, фунт хлеба больным без горячей пищи, вместо карцера – несколько суток в земляных ямах, палки и розги. Начальник команды ратников силой заставлял солдат избивать пленных, причем за отказ избивал ратников сам. Почти все пленные здесь – славяне, в основном – русины. Когда дело издевательств над «братьями-славянами» всплыло, начальственные инстанции, конечно, пытались оправдаться. Доклад начальника Главного Артиллерийского Управления ген. А. А. Маниковского военному министру ген. Д. С. Шуваеву от 22 ноября 1916 года, по поводу издевательств над неприятельскими пленными утверждает, что причиной стало нежелание пленных славян работать: «Это происходило от того, что до присылки на лесные работы, военнопленные, получая полное пищевое довольствие, которое полагалось нижним чинам русской армии, ничего почти не делали и полагали, что пребывание в плену сводится к спокойной и сытой жизни на отдыхе» 55 .

Отчетливо видно, что издевательства те же самые: избиения, голодовка, карцер. Но понятно, что многое зависело от начальников лагерей, рабочих команд и прочих учреждений и организаций, где находились военнопленные. В одних лагерях в России пленные поражали своим сытым видом, а в других умирали от болезней и голода. Представляется, что в Германии и Австро-Венгрии господствовал тот же принцип: соблюдение норм международного права зависело от администрации. А как же многочисленные показания участников войны?

Здесь немало пропагандистской информации, приумноженной на личные страдания в плену. Некоторый свет проливают противоречащие друг другу показания современников. Например, посещавшая в 1915 году лагеря военнопленных сестра милосердия утверждает: «страдание офицеров происходит не от внешних неудобств, которые они переносят, а от пренебрежительно дерзкого отношения к ним высшей и низшей администрации лагеря» 56 . Это было правдой. Но с другой стороны – опубликовано в 1916 году, когда пропагандистская кампания в России набирала свои обороты. Репрессалии в отношении русских офицеров преподносятся здесь в качестве инициатив лагерной администрации. Противоположное мнение дает бывший военнопленный офицер: «“Жестокости” действительно практиковались немцами. Но применение этих репрессий было, в основном, лишь ответной мерой на наши – русские – неполадки в обращении с немецкими военнопленными…». Как только немцы узнавали о произволе отдельных русских комендантов лагерей, «сейчас же, с аптекарской точностью, здесь отмеривалась ответная репрессия. Положенное число русских офицеров отправлялось на высидку в темные бараки и на урезанные пайки» 57 .

Это писалось в эмиграции, в Австралии, когда недавнее прошлое стало далеким прошлым. Можно говорить более объективно, в сравнительном контексте. Отсюда и иная точка зрения: германские репрессалии являлись ответом на русский произвол. И наверняка, русский произвол являлся следствием некритичного восприятия все той же самой пропаганды. Дело в том, что, согласно распоряжениям командования, «одной из главных задач при определении условий размещения и содержания военнопленных враждебных армий должна была стать адекватность условий, в которых находились русские пленные в странах противника» 58 . А откуда поступала информация об условиях содержания русских военнопленных? Часто – из прессы, совершенно не отвечавшей за свои материалы, и потому вольно и невольно разжигавшей чувство мести в патриотических сердцах. Ни корреспонденты и редакторы, ни коменданты лагерей и их подчиненные лично не опасались попасть в неприятельский плен, и потому волна катилась по нарастающей.

Отвечали за это русские военнопленные – ухудшением своего положения, так как в Германии разжигание чувства мести усугублялось еще и шовинистической пропагандой. Ведь, помимо прочего, «В ходе войны одним из способов давления на вражеское государство стали репрессии по отношению к военнопленным. С их помощью воюющие стороны пытались улучшить положение своих подданных, оказавшихся в лагерях противника… В 1915 году, после получения информации о привлечении пленных немцев и австрийцев к строительству Мурманской железной дороги, где тяжелый труд и недостатки снабжения привели к резкому ухудшению физического состояния пленных, немецкая сторона организовала “штрафной лагерь” Штоермоор, расположенный на болотах. В лагерь на положение солдат были переведены офицеры, имевшие в России влиятельных родственников» 59 .

С одной стороны, данный поступок немцев неправилен, так как международное право предусматривало использование неприятельских военнопленных на работах. В частности, статья 6 Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 18 октября 1907 года в Приложении – «Положение о законах и обычаях сухопутной войны», гласила: «Государство может привлекать военнопленных к работам сообразно с их чином и способностями, за исключением офицеров. Работы эти не должны быть слишком обременительными и не должны иметь никакого отношения к военным действиям». Однако, на строительстве Мурманской железной дороги погибло семнадцать тысяч немецких пленных (по данным немцев – более тридцати). Этот факт массовой гибели людей говорит об «обременительности» данных работ, что признавалось даже представителями Дома Романовых. Так, в начале 1917 года инспектировавший русский Север 4-й номер среди претендентов династии Романовых на российский престол, объявивший самого себя в эмиграции императором, сообщает: «Когда я поехал в Мурманск, новая железная дорога была только что построена. На строительстве работали немецкие и австрийские военнопленные. Я нашел, что они содержались очень неплохо, но из-за суровых климатических условий в этих северных районах смертность среди них была высокой» 60 . Удивительно ли, что очень скоро со стороны немцев последовала месть, превышавшая русский произвол? А именно – массовое использование русских военнопленных на работах в прифронтовой зоне, что напрямую запрещено этой же самой статьей. Вот оно – лавина взаимной мести, ухудшавшая положение военнопленных во всех воюющих странах.

Надо сказать, что командование всех сторон предписывало соответствующим образом обращаться с пленными. В период войны выходили сборники приказов по различным соединениям, ныне используемых в научной литературе в качестве источника. Вот здесь-то можно найти пример того, как даже высшие штабы принимали участие в разжигании взаимной мести. Что касается России, то в том числе и Ставка Верховного Главнокомандования. Так, в приказе по 4-й армии от 26 октября 1914 года отмечалось, что Верховный Главнокомандующий получил сведения о том, «что имели место случаи не только некорректного, но вызывающего поведения со стороны некоторых военнопленных». Поэтому, великий князь Николай Николаевич «полагает, что обращение с пленными вообще должно быть именно как с пленными. Причем малейшее проявление дерзости или вызова со стороны пленных должно караться немедленно же переводом их на положение арестантов, а при дальнейших случаях подобного поведения на пленных должны надеваться наручники и т.п.». Действительно, такие случаи были. В начале войны австрийские пленные офицеры вели себя как будущие победители. Врач 70-й артиллерийской бригады вспоминал о событиях августа 1914 года (Галицийская Битва, 5-я армия): «Подошли еще пленные – все оскорбительно-самоуверенные. С небрежной улыбкой на губах они хвастливо рассказывают, что Петроград взят, и Варшава также взята пруссаками. А на все наши уверения, что наши давно в Львове, отвечают внушительно и спокойно: “Это невозможно”» 61 . О том же вызывающем поведении немецких военнопленных сообщают и источники начала Великой Отечественной войны 1941-1945гг. Агрессор всегда необоснованно самоуверен.

Как бы то ни было, представляется, что распоряжение Верховного Главнокомандующего являлось неверным, так как его исполнение неизбежно влекло за собой репрессалии в отношении русских пленных и так далее по нарастающей. Тем более, что перевод пленных на положение арестантов был неправильным шагом, так как должен бы проводиться «за малейшее проявление дерзости или вызова». Трактовать данный приказ можно было сколь угодно широко, нацепляя наручники направо и налево.

Насилие влекло за собой насилие и смягчение условий для военнопленных могло наступить лишь после соответствующих соглашений. Разумеется, что договариваться с австрийцами, чьих пленных русские взяли больше, нежели отдали им сами, было легче, нежели с немцами. Однако, как воспринималась практика таких договоренностей?

Действительно, зачастую плохое отношение к русским военнопленным проистекало из плохого положения австро-германских пленных в России, являясь ответом на произвол отдельных комендантов. Понимая это, и зная, что немцы могут репрессировать десяток русских пленных за каждого своего, императрица Александра Федоровна неоднократно советовала царю улучшать положение неприятельских пленных, чтобы у тех не было повода проводить репрессии против русских пленных. Это обстоятельство стало в оппозиционной пропаганде одним из дополнительных доказательств «измены» царицы в ее якобы имевшем место стремлении к сепаратному миру. Иными словами, на всех углах либеральная буржуазия усиленно муссировала тему несчастий русских пленных в руках противника, но усилия верховной власти по смягчению их положения посредством смягчения положения неприятельских военнопленных в русском плену (в отношении немцев иного варианта и не было), преподносились публике как «изменнические».

Несмотря на клеветнические выпады оппозиции, власти делали свое дело. Первым шагом стали инспекторские поездки сестер милосердия, проводившиеся под эгидой Международного Красного Креста. В этих поездках сестер милосердия неприятельских держав, помимо местных офицеров, также сопровождали представители нейтральных государств в качестве независимых свидетелей, призванных удостоверять выполнение норм международного права. В 1915-1916гг. прошли несколько таких взаимных поездок. Конечно, не все было просто, не в каждый лагерь инспекции имели доступ, широкое распространение имели очковтирательство, ложь, попытки замолчать истинное положение вещей. Обычные критические замечания по режиму содержания пленных: недоедание и голод, болезни и обморожения, нужда в лекарствах и дезинфекционных средствах.

Однако, в целом, эти поездки сыграли большую роль в улучшении положения военнопленных. Немецкий исследователь Р. Нахтигаль абсолютно справедливо пишет: «Поездки сестер – необычный пример готовности воюющих друг с другом европейских держав – России, Австро-Венгрии и Германии – из гуманитарных соображений разрешить представителям неприятельских стран ознакомление с условиями внутренней жизни. Эта форма прозрачности для пленных Центральных держав в России стала бесценной удачей, а иногда служила и просто спасением жизни» 62 . Прежде всего – они позволили сократить объемы произвола со стороны комендантов лагерей в трех воюющих державах. Современники (например, ген. П. Н. Краснов для России или бывший немецкий пленный Э. Двингер), сообщают, что после посещения лагерей военнопленных сестрами Международного Красного Креста, какие-то их просьбы по улучшению положения пленных непременно удовлетворялись. Да и просто – по-человечески. В своей поездке в Германию, вдова командарма-2 ген. А. В. Самсонова, погибшего в ходе Восточно-Прусской наступательной операции августа 1914 года, сумела разыскать тело своего мужа и перевезла его на родину для перезахоронения в родовом имении.

Сотрудничество трех держав в гуманитарной сфере продолжало развиваться и в дальнейшем. Так, в ноябре 1915 и мае 1916гг. прошли две Стокгольмские конференции, на которых представители России, Германии и Австро-Венгрии заключили ряд договоренностей, касающиеся урегулирования содержания и обращения с пленными. Однако в России, ввиду ряда проволочек и общего кризиса режима, решения конференций даже не были переведены на русский язык, и потому просто не дошли на места до исполнителей (администрации концлагерей). В итоге, «Проведение в жизнь постановлений Стокгольмских конференций в полном объеме ничем не было гарантировано. Надзор над соблюдением состоявшихся соглашений не мог быть осуществлен, так как образование Смешанных Комиссий встретило препятствие главным образом с русской стороны» 63 .

Безусловно, в русских Вооруженных Силах нашлись и те люди, что сдавались в плен добровольно по идеологическим мотивам. Вернее, многие из них придумывали себе эти мотивы задним числом, чтобы оправдать собственное шкурное нежелание умирать в окопах за Родину. Ведь члены революционных партий, находившихся на фронте (эсеры, большевики) и не стремились к пленению, так как их задачей являлась революционная пропаганда в действующих войсках. Напротив, многие из тех, кто сдавался добровольно, не желая умирать, впоследствии сообщали, что делают это вследствие ненависти к царскому режиму.

Прекрасный пример такого пленного дает Д. Дмитриев, оставивший после себя воспоминания. Что еще более характерно, этот человек пошел на войну добровольно, движимый патриотическими чувствами. Но очень скоро, увидев, что война – это тяжелая кровавая работа, на которой отправиться на тот свет – проще простого, он решает сдаться в плен. Так, автор и в плен попал совершенно добровольно, причем подбил на это тех солдат, что находились вместе с ним: «Воевать и подставлять себя под убой без патронов и снарядов – дураков нет. И какой толк, братцы, от того, что нас, как скотов, на войне побьют? Война нам не нужна. За что воюем?» 64 .

Таким образом, человек, пошедший на войну добровольцем, столь же добровольно сдался в плен в июне 1915 года, ввиду неравенства сил русской армии с противником в технических средствах ведения боя и, особенно, в боеприпасах. Видя невозможность равной схватки с противником, доброволец добровольно сдается в плен, но не в бою, ошеломленный его исходом, как львиная доля сдавшихся в плен летом 1915 года русских солдат, а осознанно, заблаговременно подготовив собственное пленение. При этом, еще и подбивает на пленение своих товарищей. Безусловно, к таким людям не может относиться тезис о том, что они сдались в плен, честно выполнив свой долг перед Родиной.

Нисколько не оправдывая высшую государственную власть нашей страны в смысле неподготовленности государства к войне, и низком уровне подготовки командного состава, что влекло за собой громадные потери личного состава, хочется отметить, что именно такие «шкурники», не желавшие умирать, но жаждавшие отсидеться в плену в то время, как враг будет занимать родную землю, в громадной степени способствовали тяжелым поражениям кампании 1915 года. Чем больше бойцов сдавалось в плен, тем дальше на восток отступали те, кто не сдавался. Тем больше погибало истинных патриотов своего Отечества. Именно такие «шкурники», сдаваясь массами в плен в 1941 году, даже не пытаясь бежать в леса, наряду со всем прочим, позволили фашистам пройти далеко вглубь нашей страны. Именно на совести таких «шкурников» в том числе должны лежать те насилия, что творились фашистами на нашей земле.

Поэтому, наверное, есть справедливость в том, что массы таких людей гибли в плену от тяжелых условий содержания. Что ж: у большинства из них и летом 1915 и летом 1941 года был выбор: погибнуть с оружием в руках, или сдаться. По меньшей мере, статистика личного спасения говорит о предпочтительности сдачи в плен: в австро-германском плену погибло на порядок меньше людей, нежели в боях с ними. Характерно, что автор воспоминаний – Д. Дмитриев, уже в августе того же года решил бежать из того самого плена, в который добровольно отправился. Причина – ухудшение качества пищи и тяжелые работы на Итальянском фронте, где русские военнопленные строили укрепленные полосы на австро-итальянском фронте. В лагерях говорили, что Тирольский фронт – это «каторга пленных».

Как это прелестно: желать спокойно ожидать в плену окончания войны, отказавшись от борьбы как раз в тот самый момент, когда Родина как никогда прежде нуждалась в поддержке каждого из своих сынов. И вдруг, такого «шкурника», из относительно комфортабельных условий (в окопах фронта, безусловно, было куда тяжелее, нежели в лагерных бараках, да еще не Германии, а Австро-Венгрии) отправляют в опасное место, где надо работать. Да еще в опасности, под пулями воюющих сторон и в условиях действия чрезвычайных приказов, где ослушание конвоиру могло в любой момент стоить жизни.

Но и это опять-таки не все. Побег удался, и автора воспоминаний отправили в русский запасной батальон, которые формировались из бежавших русских военнопленных в итальянском тылу. Очевидно, случаев бегства из плена было предостаточно. Вскоре этот батальон был отправлен на фронт, и тут же, что опять-таки примечательно, русские стали жаловаться на то, что зря бежали из плена. Поэтому Д. Дмитриев со вздохом облегчения пишет о том дне, когда его рота вновь угодила в австрийский плен.

Подобная эпопея замечательна тем, что показывает на примере прослойку людей, вообще не желавших воевать, но паразитировавших на войне. Нельзя отказать им в личной храбрости – побег из плена, участие в боевых действиях, дважды пленение. Однако, по сути, это также были дезертиры – то есть беглецы, но не в собственный тыл, а в неприятельский плен. Вот к таким людям и должен относиться знак равенства между дезертирством и пленением, о котором пишет ген. А. И. Верховский.

Кампания 1915 года, давшая столь большие потери пленными, впоследствии уже не повторялась. Довооружение русской Действующей армии, насыщение ее техникой и боеприпасами, резко понизили количество пленных, так как добровольно сдававшиеся теперь лишились непосредственной предпосылки для сдачи – неравенства в бою. Поэтому, в кампании 1916 года основная часть русских пленных (около двухсот тысяч человек) в основном была взята противником в бою.

Основной причиной потерь пленными в 1916 году стала перемена состава пехоты в смысле слабости ее кадров. Во время атаки части и подразделения перемешивались и, в случае убытия из строя командиров, останавливались в растерянности, не зная что делать дальше. Контратака противника, предпринимаемая на оставшихся без артиллерийской поддержки пехотинцев, приводила к их пленению: «До тех пор, пока части находились в нерасстроенном виде в руках начальников, они двигались вперед, но лишь только они попадали в расположение противника, где отражение контратак требует максимальной устойчивости со стороны бойцов и младших начальников, как войска сдавались в плен. В этом сказывался политико-моральный надлом русской армии. Неустойчивости войск способствовало и то обстоятельство, что артиллерия не умела поддерживать огнем наступающие части при их продвижении вглубь расположения противника. Систематически наблюдалось и запаздывание резервов» 65 . На наш взгляд, говорить о «политико-моральном надломе» было бы неправомерно.

Оказавшиеся без командиров рядовые бойцы, подвергшиеся ударам со стороны врага, чаще всего сдавались в плен и в других армиях – австрийской и итальянской. И обусловливались это не моральным состоянием войск, а их крестьянским менталитетом – вековой привычкой действовать «обществом», либо только по распоряжению начальства. В вооруженных силах Германии и Великобритании крестьян насчитывалось менее половины, и потому они не знали массовых сдач в плен, так как люди были грамотны и досконально знали за что воюют. Среди рядовых здесь находилась масса интеллигенции, в то время как в России или Австро-Венгрии они почти все шли в офицеры военного времени (прапорщики) или вольноопределяющиеся. Франция представляла собой несколько промежуточный вариант, так как на значительное количество интеллигентов, мещан и рабочих накладывалась существенная доля полуграмотных крестьян. Кроме того, сама сущность Первой мировой войны как схватки за лидерство между англичанами и немцами способствовал их желанию драться до конца.

Как бы то ни было, добровольные сдачи в плен были характерны для Российских Вооруженных Сил в течение всей войны. Несмотря на успехи Брусиловского прорыва, последующие неудачи (Ковель, Румыния), равно как и унылое бездействие Северного и Западного фронтов, постоянно давали врагу новых пленных. Хотя и в несравненно меньших масштабах, нежели в 1915 году. Войсковые начальники пытались воздействовать на подчиненных моральными доводами. Так, приказ ген. графа Ф. А. Келлера (начальник 3-го кавалерийского корпуса) в сентябре 1916 года говорит о том, что любого сдающегося в плен надлежит уничтожать до последнего человека: «в корпусе имели место печальные и позорные случаи сдачи в плен как отдельных людей, так и небольших частей. Наши деды и отцы ни при каких тяжелых условиях в плен не сдавались, предпочитая честную славную смерть позорному плену. Крепко верили в Бога и свято хранили присягу… Те клятвопреступники и подлецы, что сдаются в плен, мало того, что берут на свою душу грех, но еще и подводят ближайшие сражающиеся к ним части и предают своих товарищей, рассказывая в плену о расположении наших частей, чем облегчают действия противника и подводят под смерть и увечье своих братьев» 66 .

В связи с общим кризисом самодержавия, увязшего в борьбе с либеральной оппозицией, ближе к Февральской революции угроза добровольной сдачи в плен стала своеобразным методом шантажа со стороны солдатской массы. Из письма солдата 8-й армии зимой 1916/17г.: «Когда мы стали на позиции, батальонный передал наступать, и рота не хотела идти, передала батальонному, что если пойдем наступать, то все в плен пойдут, и так нас оставили» 67 . Именно 8-я армия ген. А. М. Каледина наносила главный удар в Брусиловском прорыве. До весны 1916 года ей командовал сам ген. А. А. Брусилов. Она и добилась наибольших успехов в мае-июне.

Тяжелейшие потери в «ковельской мясорубке» привели к перемене состава пехоты, и потому вышеуказанное письмо о соответствующем поведении пехотинцев уже неудивительно. Эти-то солдаты и приветствовали Февральскую революцию, означавшую, что выход России из войны – не за горами. Недаром все источники говорят, что когда в лагеря военнопленных стали поступать пленные «образца 1917 года», уже после Февральской революции, и особенно взятые в плен в ходе Июньского наступления, «это были совсем уже другие люди».

В 1914-1917 годах русские армии потеряли два миллиона четыреста тысяч человек пленными, взяв в то же время в плен около двух миллионов солдат и офицеров противника, в основном австрийцев. Если сравнить соотношение «обмена» пленными между Россией и Германией (немцы взяли в плен около полутора миллионов русских, в то время как русские пленили лишь сто шестьдесят тысяч немцев), то это соотношение будет как один к более девяти не в нашу пользу. Одно только это говорит о том, с какой военной машиной пришлось столкнуться Вооруженным Силам Российской империи, и сколь необоснованными были заверения представителей военного ведомства о готовности страны к большой войне.

Впрочем, не менее преступными в данном контексте являлись политическое легкомыслие верховной власти и лично императора Николая II, а также внешнеполитические устремления российской буржуазии. Те же высокопоставленные деятели, что противились участию России в Первой мировой войне, до наших дней подвергаются негативной оценке. Это и граф С. Ю. Витте, характеризуемый как «политический хамелеон», и П. Н. Дурново, преподносимый исключительно в качестве лидера консервативных сил в Государственном Совете, наконец, Г. Е. Распутин, о котором и поныне работают лишь басни бульварного разлива.

Так почему же мы потеряли так много солдат и офицеров (13 285 генералов, офицеров, военных чиновников и прапорщиков) за годы войны? Почти каждый двадцатый русский офицер и каждый седьмой солдат оказались в неприятельском плену. Люди попадали в плен ранеными, их «сдавали» в плен растерявшиеся бездарные командиры, они добровольно сдавались в плен, не видя выхода из сложившейся конкретной ситуации.

Основная масса военнопленных (более половины) пришлась на 1915 год, когда русские армии отступали под напором неприятеля на Восток при бездействии союзников Российской империи, преспокойно укреплявших свои вооруженные силы. Неравенство в техническом оснащении, позволявшее австро-германцам одним огнем сметать русские окопы, при минимальном противодействии со стороны русской артиллерии, вело к многочисленным сдачам в плен. Точно так же, в ряде операций неумение высших командиров стало причиной больших потерь в живой силе – особенно пленными. Наиболее вящим примером здесь является Восточно-Прусская наступательная операция августа 1914 года (то есть, самого начала войны), спасшая Париж, но приведшая к потерям ста процентов исходной русской группировки (три четверти из них – пленными). Таким образом, главных причин столь тяжелых потерь две – нехватка вооружения и воинское неискусство русского командования по сравнению с немцами на первом этапе войны. Как только обе причины были сравнительно преодолены, кампания 1916 года дала и победу Брусиловского прорыва, и резкое понижение потерь пленными (в пять раз по сравнению с 1915 годом).

Однако существовали и психологические причины массового пленения. Так, у большинства сдавшихся в плен русских солдат, отсутствовало сознание позорности плена. Это не значит, что люди преднамеренно сдавались в плен. Дело в том, что «правила войны» позволяли сдаваться в плен, и можно было воспользоваться данной лазейкой, чтобы уцелеть лично самому. Поэтому часто плен воспринимался в качестве вынужденной передышки, предоставленной, чтобы выжить. Поэтому, например, ратники старших возрастов открыто радовались, что оказались в плену, так как оставались в живых.

Не следует думать, что добровольные сдачи в плен и радость от осознания того, что ты остался жив, были свойственны лишь русским. Ожесточенно и не сдаваясь воевали те, для кого Первая мировая война явилась смыслом борьбы за европейскую гегемонию – англичане и немцы. В какой-то степени это верно и применительно к объятой реваншизмом за унизительный разгром 1870 года Франции. До конца воевали и сербы, которых австрийцы стремились уничтожить как нацию (но это – уже схватка на выживание, как предвестник событий Второй мировой войны).

Отметим два фактора, объясняющие почему британцы воевали именно так, а не иначе. Известно, что в период англо-бурской войны 1899-1902гг., английские солдаты сдавались в плен не менее охотно, чем австрийцы или русские в Первую мировую войну, в отличие от не сдававшихся буров. Причина сдачи в плен также в условиях личной безопасности. Русский наблюдатель и участник англо-бурской войны писал из Южной Африки: «Английские солдаты, после того как убедились, что в плену им не грозит никакая опасность, охотно кладут оружие, но буры не имеют возможности брать пленных, так как их некуда девать, некому стеречь и нечем кормить» 68 . В Южной Африке воевали наемники-профессионалы, берегшие свою жизнь и ничего не получавшие от покорения маленьких бурских республик. Кто получал дивиденды от разработки африканских алмазных жил и золотоносных руд – разве простой англичанин? В Первой мировой войне сражалась масса добровольцев, сознававших, что от исхода схватки с Германией зависит судьба Британской империи, судьба океанской гегемонии, за счет которой англичане имели возможность эксплуатировать людей и ресурсы доброй половины планеты.

Немцы и англичане воспринимали эту войну как свою личную, и тем горшим будет послевоенное разочарование, когда окажется, что все бонусы достанутся финансовым воротилам и продажным политиканам обеих стран, вне зависимости от статуса победителя или побежденного. Иными словами, причина упорства в боях – это не следствие личных или, тем паче, национальных качеств. Это – осознание войны как своей собственной, наложенное на массовое восприятие ее в качестве отечественной.

Прочие воюющие государства – Россия, Австро-Венгрия, Италия – были втянуты в войну своими правительствами, воевать приходилось, прежде всего, за чужие интересы, и неудивительно, что народы этих стран не испытывали особенного желания воевать. Крестьянское происхождение большинства военнослужащих в этих странах, и их сравнительная неграмотность (малограмотность) также являлись предпосылками стихийного пацифизма, при котором в неприятеле видишь, прежде всего, человека, а не врага. Лозунг Великой Отечественной войны 1941-1945гг. «Убей немца! Сколько раз встретишь его, столько раз и убей!» для россиян периода 1914-1917гг. просто не работал. Делить русским с австрийцами или немцами пока было нечего.

Поэтому, столь же охотно, сколь и русские, в периоды военных неудач сдавались австрийцы и итальянцы. Кто сможет назвать их изменниками? Разве лишь тот, кто сам не был на войне. Сотни тысяч пленных итальянцев стали негативным символом слабости итальянской армии. Но проистекало это не от личных качеств итальянского солдата, а от того, что лично ему, итальянскому крестьянину, было не за что воевать с австрийцами. Точно так же, боролись и австрийцы (за исключением венгров), о чем остались воспоминания русских современников. Приведем пример. Ноябрь 1914 года, австрийский фронт, свидетельство русского офицера-гвардейца: «К счастью для нас, дивизии противника состояли, главным образом, из ландштурма старших возрастов и особой охоты к наступлению на нас не проявляли. Выходившие вперед разведчики, высланные от полка, часто приводили с собой небольшие партии этих вполне добродушных ландштурмистов, которые, по-видимому, ничего не имели против того, чтобы кончить войну и поехать отдыхать в Россию» 69 .

Обратим внимание на возраст сдающихся. Это были, как правило, солдаты старших возрастов, обремененные семьями и потому в принципе не желавшие воевать. Дома их ждали жены и дети. В России тоже добровольно чаще прочих категорий сдавались ратники ополчения в возрасте за тридцать пять – не понимая целей войны, они не желали и умирать. Ополченские бригады в 1915 году показали себя наименее боеспособными соединениями, и иначе не могло и быть. Пополненные зимой 1915/1916гг. новобранцами молодых возрастов, после своего преобразования в пехотные дивизии 3-й очереди, многие из них в Брусиловском прорыве показали превосходные боевые качества (наиболее характерный пример – 101-я пехотная дивизия ген. К. Л. Гильчевского).

Это молодежь, склонная к радикальному поведению, могла вести себя иначе (русская «лихость», берущая корни своей этимологии в термине «лихо» – как преступный умысел правовой системы периода монгольского завоевания Руси). Потому-то приказы командования всех уровней и советовали командирам ставить в первую линию молодежь, оставляя солдат старших возрастов в тыловых службах и резервах. Но и без того, чем далее затягивалась война, тем менее хотелось погибать тем, кто не видел для себя смысла ведшейся мировой борьбы. Офицер-летчик описывал свои впечатления о ходе Брусиловского прорыва следующим образом: «По дорогам – вереницы пленных. Австрийцы идут с песнями и цветами, немцы – в строгом порядке, офицеры отдельной группой впереди» 70 .

Иными словами, для многих и многих солдат ряда государств плен воспринимался в качестве временного местопребывания, где можно было бы на законных основаниях (это не дезертирство – воинское преступление против присяги) дождаться конца войны. Как пишет вышеупомянутый ген. С. А. Торнау: «поехать отдыхать в Россию». Это – своеобразный «отдых», что, судя по цитате уже 1914 года, прекрасно сознавалось офицерским корпусом, и неизбежно должно было учитываться в ведении боевых действий. Вот он факт нежелания воевать – идти в плен «с песнями и цветами». Ясно, что понимание данной ситуации военно-политическим руководством каждой из воюющих держав вызывало ужесточение в отношении к пленным.

Вторым существенным фактором громадного количества пленных, даваемых одними странами, и, напротив, минимального для других, служил характер борьбы. На Западном фронте установление позиционного фронта наблюдается уже с ноября 1914 года, а позиционная борьба по определению дает минимум пленных и максимум кровавых потерь. На Восточном фронте позиционный фронт устанавливается спустя год – в октябре 1915 года, и в кампании 1916 года русская Действующая армия дает уже впятеро меньшее количество пленных. Точно так же, когда австрийцы держали позиционный фронт в Галиции (Карпаты зимы 1915 года или Стрыпа зимы 1916 года) их потери пленными были сравнительно невелики. Но перевод войны в маневренную плоскость (Галицийская Битва 1914 года или Брусиловский прорыв 1916 года) немедленно давал десятки и сотни тысяч пленных. Тем не менее, основным фактором данной проблемы, повторимся еще раз, является аграрно-промышленная экономика и крестьянское происхождение основной массы рядовых военнослужащих.

Резкая перемена отношения к военнопленным в воюющих странах вытекала из предвоенных международных договоренностей. Подписывая правовые документы, готовящиеся схватиться в мировом конфликте государства, так или иначе, брали на себя обязательства гуманного обращения с военнопленными, пример чему подала Япония в период русско-японской войны 1904-1905гг. Международный комитет Красного Креста утверждал: «Все договоры, регламентирующие порядок ведения военных действий, равно как и нормы международного обычного права, обязательного для всех государств, основываются на двух взаимосвязанных фундаментальных принципах, а именно, принципах гуманности и военной необходимости. Суть данных принципов заключается в том, что разрешены только такие действия, которые необходимы для разгрома противника, в то время как действия, вызывающие бессмысленные с военной точки зрения страдания или потери, запрещаются» 71 .

Гаагская конвенция 1907 года, ратифицированная всеми великими державами, имела обязательное значение для воевавших в Первую мировую войну государств. Однако, почти сразу после ее начала, нормы международных конвенций стали немедленно нарушаться. Это и практика добивания тяжелораненых, и издевательства над военнопленными (ограбление, унижения и т.д.), и зверства австрийцев над сербским мирным населением и все прочее. «Значение международно-правовых норм за время минувшей войны было ослаблено тем, что эта война резко нарушила то нормальное соотношение государств в условиях длящегося мира, которое было главной основой современного международного права… [до Первой мировой войны долгое время] Происходившие на фоне общего мира войны между отдельными государствами являлись как бы исключением, причем большинство других государств занимало по отношению к этим войнам нейтральное положение и в своей совокупности являлось блюстителем тех международно-правовых норм, которыми воевавшие государства должны были руководствоваться в приемах и способах ведения войны… Воевавшие государства [в том числе, все великие державы], как непосредственно заинтересованные государства, естественно, не могли быть блюстителем международно-правовых норм… Этим в значительной мере и объясняется проявившееся за время минувшей войны бессилие международно-правовых норм и относящихся к войне международных обычаев и традиций» 72 . Старая традиция не отмерла совсем. Во время войны интересы той или иной страны в неприятельской державе представляли нейтралы, которых в Европе 1914-1918гг. осталось совсем немного: Испания, Швейцария, Голландия, Дания, Швеция.

Пленение сотен тысяч военнослужащих поставило перед воюющими государствами не только проблему содержания пленных противника и выполнения в их отношении правовых норм международного законодательства, но и задачу предотвращения сдачи в плен со стороны собственных солдат. Эта задача для ряда стран (в том числе России и Австро-Венгрии) постепенно приобрела статус одной из важнейших и приоритетных.

В Российской империи уже в начале войны командование отдавало приказы о разъяснении личному составу недопустимости сдачи в плен (выше мы приводили приказ командарма-2 ген. А. В. Самсонова, отданный еще до начала первых операций). Приказы 1914 года констатировали пока еще немногочисленные, но имевшие тенденцию к нарастанию, факты добровольных сдач в плен, по тем или иным обстоятельствам. Подборку таких приказов в своих мемуарах приводит военный корреспондент М. К. Лемке, служивший в Ставке Верховного Главнокомандования. В этих документах выделяются и мероприятия, рекомендованные для противодействия добровольному пленению. Пытаясь воспрепятствовать массовым сдачам в плен, командование в первую очередь обращало внимание на такие меры репрессивного характера:

«Приказываю произвести и впредь производить в полках строжайшие расследования об обстоятельствах, при которых могли иметь место подобные недопустимые случаи, и по данным расследований составлять списки всех нижних чинов, сдавшихся, не использовав всех средств к сопротивлению, до штыков включительно, для предания их по окончании войны суду по законам военного времени…

«Предписываю подтвердить им, что все сдавшиеся в плен, какого бы они ни были чина и звания, будут по окончании войны преданы суду, и с ними будет поступлено так, как велит закон…

«О сдавшихся в плен немедленно сообщать на родину, чтобы знали родные о позорном их поступке, и чтобы выдача пособия семействам сдавшихся была бы немедленно прекращена. Приказываю также: всякому начальнику, усмотревшему сдачу наших войск, не ожидая никаких указаний, немедленно открывать по сдающимся огонь орудийный, пулеметный и ружейный…

«А тех позорных сынов России, наших недостойных братьев, кто, постыдно малодушествуя, положит перед подлым врагом оружие и сделает попытку сдаться в плен или бежать, я с болью в сердце за этих неразумных безбожных изменников приказываю немедленно расстреливать, не давая осуществиться их гнусному замыслу. Пусть твердо помнят, что испугаешься вражеской пули, получишь свою, а когда раненный пулей своих, не успеешь добежать до неприятеля или когда после войны по обмене пленных вновь попадешь к нам, то будешь расстрелян, потому что подлых трусов, низких тунеядцев, дошедших до предательства родины, во славу же родины надлежит уничтожить…

«Объявить, что мира без обмена пленных не будет, как не будет его без окончательной победы над врагом, а потому пусть знают все, что безнаказанно изменить долгу присяги никому не удастся…

«Предписываю вести строгий учет всем сдавшимся в плен и безотлагательно отдавать в приказе о предании их военно-полевому суду, дабы судить их немедленно по вступлении на родную землю, которую они предали и на которой поэтому они жить не должны…

«Необходимо добиться во что бы то ни стало развития у нижних чинов сознания, что сдача до использования всех средств борьбы с противником представляет с их стороны измену, а наряду с этим необходимо также пресечь возможность сдачи в плен людей с недостаточно развитым чувством долга, укоренив у всех нижних чинов убеждение, что сдающиеся добровольно будут уничтожены огнем собственных пулеметов, ибо к трусам и изменникам другого отношения быть не может…» 73 .

Таким образом, с самого начала войны, столкнувшись с негативными проявлениями войны (вернее – полной моральной неподготовленностью нации к войне с немцами, так как до войны никакой шовинистической пропаганды в России вообще не велось), командование неизбежно делает ставку на репрессалии. Этот шаг представляется единственно верным, так как, даже сознавая вынужденный характер пленения солдат, начальство должно было грозить людям различными карами, ибо удержание фронта являлось главным условием победы в войне. Понятно, что репрессалии и предлагались, и принимались разные, почему надлежит сказать об этом.

Уже в середине ноября 1914 года командарм-10 ген. Ф. В. Сиверс предложил в качестве меры для уменьшения числа сдающихся в плен следующую репрессию: «пленные, за исключением тяжело раненых, лишаются права обратного возвращения после войны». Сообщая об этом проекте в Ставку, главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта ген. Н. В. Рузский присовокуплял: «Генерал Сиверс считает необходимым принятие особенных мер для уменьшения числа сдающихся в плен. В числе таковых мер генерал Сиверс проектирует опубликование постановления, проведенного законным порядком, о том, что пленные, за исключением тяжело раненых, лишаются права обратного возвращения после войны». Развивая мысль подчиненного (10-я армия входила в состав северо-Западного фронта), главкосевзап добавляет: «Можно было объявить всем, что такие пленные по окончании войны будут преданы суду, как совершившие побег, что и следовало бы установить законом. Генерал Сиверс, со своей стороны, принимает меры, чтобы сдающаяся часть была истреблена своим огнем беспощадным образом, но мера эта может быть действительной только днем и даже не при всех условиях». Резолюция Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего ген. Н. Н. Янушкевича на этом донесении гласила: «Это начало пропаганды о прекращении войны путем сдачи. Я полагал бы лишать семьи пайков и пособий – это срочно, снесясь с министром» 74 .

Как видно, инициатива репрессалий первоначально исходила от высшего генералитета с фронта, непосредственно заинтересованного в уменьшении количества пленных. Но здесь встает закономерный вопрос – в чьих же еще руках, как не генералов, находился ключ к решению этой проблемы? Управляй войсками так, как это делал, скажем, А. В. Суворов – и потерь будет минимум. И сдаваться в плен станет ни к чему, если ты – воин-победитель.

Однако, в этом плане генералитет не торопился с повышением собственного уровня управления войсками, предпочитая всю вину за поражения сваливать на низы. К сожалению, заветы великих полководцев прошлого, когда награда за победу отдавалась подчиненным, а вина за поражение полностью ложилась на плечи командира, пропала втуне. И характерны фигуры именно этих генералов – Н. В. Рузского и Ф. В. Сиверса, предлагавших жесточайшие меры по отношению к военнопленным – лишение гражданства и судебный процесс после войны.

Жаль, нет сведений, как например, эти генералы предлагали рассматривать пленных 2-й армии ген. А. В. Самсонова, сданных в плен командиром 13-го армейского корпуса ген. Н. А. Клюевым. Тогда люди сдались в плен по приказу, но – неранеными и до исчерпания последних средств к сопротивлению. Лишался бы гражданства и предавался бы суду генерал Клюев, который приказал вверенным ему соединениям капитулировать перед последней линией германских аванпостов? Это неизвестно. Но зато в Российском государственном военно-историческом архиве отложился характерный документ – оправдательная записка ген. Н. А. Клюева, переданная им из плена. В своей записке генерал Клюев справедливо указывает массу причин поражения 2-й армии в Восточно-Прусской наступательной операции, причин объективных и почти неизбежно ведших к разгрому. Но вот именно что «почти» – собственное поведение и ответственность Н. А. Клюев обходит стороной, забывая, что именно ему, ему лично император вверил судьбы десятков тысяч людей его корпуса, и комкор-13 распорядился сдаться в плен. В годы Гражданской войны в 1919 году ген. Н. А. Клюев являлся участником Белого движения, то есть, получается, был прощен своими старыми соратниками. Значит, он не подлежал тем репрессалиям, что рядовые участники войны, хотя каждый из них сдавался в одиночку (максимум – подбивал на добровольную сдачу нескольких товарищей), а генерал Клюев сдал в плен более двадцати тысяч человек?

Очевидно, настаивая на репрессалиях по отношению к солдатам, генералитет руководствовался античной присказкой «то, что дозволено Юпитеру, не дозволено быку». Или как должны были быть наказаны военнослужащие гарнизона крепости Новогеоргиевск в начале августа 1915 года, когда комендант крепости ген. Н. П. Бобырь отдал распоряжение о капитуляции уже из германского плена? Восемьдесят три тысячи пленных – это больше, чем сдал ген. Н. А. Клюев. Почти все сдались неранеными и после сравнительно слабой попытки сопротивления (дралось только несколько фортов и артиллерия). Вместе с войсками сдались и семнадцать генералов – какое наказание понесли бы они? Или репрессалии касались бы только солдат?

Таким образом, ряд высших генералов, не желавших признавать собственного воинского неумения, настаивал на законодательном оформлении тяжелейших репрессивных мер в отношении военнопленных, вплоть до военно-полевых судов после победы, и лишения гражданства. Интересно, что думал по этому поводу сам генерал Сиверс, когда немцы разгромили его армию в Августовской операции, а русский 20-й армейский корпус был почти полностью уничтожен? Главной причиной поражения были как раз действия командарма-10, который не сумел надлежащим образом управлять войсками, прозевал германское сосредоточение, не сумел парировать ударов противника, не вывел из окружения четыре дивизии 20-го армейского корпуса. Где был сам командарм-10 в этот момент? Разумеется, отступал с основной массой штабов и тылов, возглавляя бегство. Почему он не сумел деблокировать окруженных солдат и офицеров, которые, в отличие от 13-го армейского корпуса в августе 1914 года, дрались в окружении до последнего патрона восемь дней? Комкор-20 ген. П. И. Булгаков не отдал приказа о сдаче, подобно ген. Н. А. Клюеву, и сдался лишь тогда, когда кончились снаряды и продовольствие. И время года – Клюев сдался летом, в августе, а Булгаков дрался в феврале. Почему попытки деблокады оказались слабыми и были свернуты после первой же неудачи? Безусловно, какая-то часть личного состава 20-го армейского корпуса сдалась в плен неранеными. Так значит те восемь тысяч человек, несколько дней дравшихся в окружении, но вынужденных сдаться потому, что не получили помощи от своего командарма, так сказать, «почивавшего на лаврах поражения», также явились изменниками и предателями отечества, если им не удалось получить тяжелого ранения? Они должны были быть лишены гражданства или отданы под суд? Бесспорно, что против 10-й армии также была масса объективных условий. Но ведь люди дрались в окружении восемь дней – что же целая неделя для спасения своих – это слишком мало?

Наконец, для вящего сравнения: в Швейцарском походе 1799 года суворовские войска должны были не то что сдаться, а прямо-таки побежать в плен. Это – по объективным условиям, которыми не замедлились бы воспользоваться девяносто девять командиров из ста (а то и более того). Будь на месте генералиссимуса сиверсы и рузские, так бы и получилось. Но с лучшей армией мира, единственной, способной опрокинуть доселе непобедимые войска революционной Франции, был Суворов – и этим все сказано. Лучшая армия и была достойна иметь во главе лучших полководцев. И наоборот – лучшие полководцы только и могли иметь честь командовать лучшими армиями мира. Кто бы посмел даже помыслить о личной добровольной сдаче в плен, не говоря уже о том, что можно сдать вверенные войска в плен? А потом оправдываться в записках из плена: дескать, кушать было нечего, люди устали, патроны кончались, вот я и поднял белый платочек, чтобы не убили ненароком. Как штык, суворовская армия пробилась через горные теснины, при соотношении сил с врагом как один к пяти, потеряв все пушки, оставив часть раненых, но сметая на своем пути любого, кто осмелился встать на пути к свободе. Генерал Клюев не сумел пробиться по летним лесным массивам, где, честно говоря, вообще-то легче укрыться, нежели в зимних горах, контролируемых врагом.

Никто и не спорит, что Суворов – «главный российский Победоносец» – это совсем иное дело. Но присягу начальники приносили одинаковую, и войсками командовали одними и теми же – русскими, и враг всегда был силен, умел и вооружен до зубов. Только вот понималась верность присяге по-разному. Отсюда и разница. Тем более, если не готовишься стать Суворовым, идя в офицеры – так лучше, по выражению Остапа Бендера, подаваться в управдомы. Зачем же паразитировать в мирное время на казенном обеспечении – чтобы потом, когда надо стоять и умирать – сдавать своих людей в плен, а в промежутках между сдачами составлять проекты репрессий в отношении тех, кого сдал в плен?

Командир всегда должен быть впереди своих людей. И в победах и в поражениях. Неудача может случиться у каждого, любой может оказаться в плену по несчастному стечению обстоятельств, но каждый ли достойно переносит ее? Генерал Самсонов застрелился, не сумев выйти из «котла»: быть может, и «малодушно», как пишет об этом А. А. Керсновский, но зато ответив перед своими людьми и присягой собственной жизнью. Или – быть взятым в плен с оружием в руках, как комкор-15 ген. Н. Н. Мартос, также потерявший управление перемешавшимися войсками. Сдаться в плен самому и отдать приказ о капитуляции – это слишком большая разница.

После Августовской операции командарм-10 был отправлен в отставку, где ген. Ф. В. Сиверс вскоре застрелился, переживая горечь поражения. Представляется, что можно было бы сделать это и пораньше, еще до Августовского разгрома. Дело в том, что именно командарма-10 выставили «стрелочником» за поражение. И сделал это ни кто иной как его непосредственный начальник – главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта ген. Н. В. Рузский, виновный в поражении 10-й армии не менее, нежели ее командир.

Напомним, что осенью 1914 года главнокомандующий Северо-Западным фронтом ген. Н. В. Рузский указывал, что «можно было бы объявить всем, что такие пленные по окончании войны будут преданы суду, как сотворившие побег, что и следовало бы установить законом». Достаточно вспомнить о руководстве генерала Рузского в Галицийской битве (выход из намеченного начальником штаба Юго-Западного фронта ген. М. В. Алексеевым «котла» 4-й австрийской армии ген. М. фон Ауффенберга), Варшавско-Ивангородской операции (запоздание с переброской резервов в Варшаву, что едва не привело к ее взятию ген. А. фон Макензеном) и Лодзинской операции (деблокада 2-й русской армии совершилась лишь благодаря инициативе командарма-5 ген. П. А. Плеве, в то время как растерявшийся штаб Северо-Западного фронта был готов к любым последствиям). Наконец, о командовании армиями Северо-Западным фронтом в начале 1915 года – поражение в Августовской операции (именно главкосевзап запретил командарму-10 отступать, когда еще можно было избежать «котла») или лобовые атаки в 1-й Праснышской операции, обескровившие три русские армии и расстрелявшие последние запасы снарядов. О роли штаба Н. В. Рузского в развязывании шпиономании и принудительного выселения будет сказано в 3-й главе.

Выходит все те нераненые солдаты, что угодили в плен по вине своего главкома, также должны были быть преданы суду после победы? В завершение своей «боевой» карьеры, ген. Н. В. Рузский в феврале 1917 года сыграл одну из решающих ролей в драме отречения императора Николая II и, следовательно, падения российской монархии. Вот это – верное понятие присяги! Своими неумелыми действиями в руководстве войсками, идти от поражения к поражению, а в довершение предать своего сюзерена и Верховного Главнокомандующего, сваливая на него одного малоудачный ход войны. Один факт выдвижения таких людей на высшие государственные (в том числе и военные) посты ярко подтверждает несомненный факт кризиса российской монархии в начале двадцатого столетия. Тех людей, что, получив от данного режима все возможные преференции (лишь четыре полководца были награждены орденом Св. Георгия 2-й степени, в том числе и бездарный генерал Рузский), не замедлили с предательской сдачей своего императора в лапы революции.

И лишь Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего ген. Н. Н. Янушкевич существенно смягчал акценты, предлагая всего только лишать семьи добровольно сдавшихся в плен пайков и пособий. А так как установить «добровольность» пленения практически не представлялось возможным (кто бы об этом рассказал?), то, разумеется, эта мера фактически не могла иметь следствием непосредственных репрессалий. К чести генерала Янушкевича, никогда не воевавшего и не командовавшего войсками, он понимал, что репрессии будут чрезмерно несправедливой мерой. Поэтому, тяжелейшие репрессалии, по воле генерала Янушкевича, выпали на долю населения прифронтовых районов, о чем будет идти речь в 3-й главе, но не военнослужащих. Положение Совета Министров от 15 апреля о лишении пайка семей нижних чинов, добровольно сдавшихся в плен, и дезертиров, в отношении военнопленных предусматривало, что лишение пайка должно «следовать лишь в случаях безусловной, подтвержденной очевидцами, верности факта» 75 . Тот же тезис повторялся и приказом Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего за №63. Где их было взять этих очевидцев?

Конечно, репрессалии были необходимы. Хотя бы только потому, чтобы не проиграть войну, так как ее цели и задачи были непонятны крестьянскому населению страны, и уже одно только это понижало степень «моральной упругости» войск по выражению ген. Н. Н. Головина. Не зная и не понимая целей войны, крестьянин и не желал драться до последнего, делая это, как правило, под примером своего командира. Подтверждение – сопротивление все того же 20-го армейского корпуса почти без надежды на спасение, где командиры до последнего момента оставались со своими бойцами.

С убытием офицера из строя, пленение рядовых являлось, к сожалению, нередким явлением. И потому командование должно было декларировать репрессии, а порой и применять их. Но, во-первых, кому-кому, но не бездарностям должна принадлежать инициатива таких мер. Во-вторых, декларация – это одно, а законодательное оформление – совсем другое.

Противник быстро понял слабину русской военной машины – сочетание выдающегося упорства и мужества русского солдата в бою, с его же нежеланием бесцельно умирать непонятно за что. Командиры должны были предупреждать сдачи в плен. Например, телеграмма командарма-3 ген. Р. Д. Радко-Дмитриева по своим войскам, от 31 декабря 1914 года сообщала, что в последнее время увеличилось число случаев, когда противник подбрасывает прокламации с предложением сдаваться в плен. Необходимо, чтобы офицеры разъясняли солдатам, что все это ложь. Командарм распорядился всех пленных и перебежчиков, у которых будут обнаружены такие прокламации, расстреливать на месте. Генерал Радко-Дмитриев указывал: «Разъяснить нижним чинам, что попавшим в плен ведется строгий учет и оценивается обстановка их пленения, а потому, если бы, вопреки ожиданиям, нашелся способный соблазниться сдачей без сопротивления с оружием в руках до последней крайности, то такому чину не может быть возврата на родину» 76 . Примечательно, что о «возврате на родину» пишет болгарин. Сам генерал Радко-Дмитриев после вступления своей родины – Болгарии, в войну на стороне Германии, уже не мог туда вернуться.

Действительно, как отмечают русские документы, некоторые неприятельские пленные имели с собой прокламации, способствовавшие разложению русских войск. Прежде всего – австро-венгерские офицеры, которые тем самым решали и параллельную задачу недопустимости добровольной сдачи в плен со стороны собственных солдат, ибо Австро-Венгрия в данном отношении столкнулась с той же проблемой, что и Россия. Эти люди вели антивоенную пропаганду среди русских солдат, сообщая им заведомо неверную информацию о жизни в плену. Тут достаточно вспомнить гитлеровские листовки, предлагавшие советским бойцам сдаваться в плен. Факт гибели как минимум шестидесяти процентов советских военнопленных в фашистском плену отчетливо дает цену этим заверениям, в наши дни, к сожалению, иногда поднимающуюся на щит пропагандистами власовщины, антисоветизма и коллаборационизма. Русским командованием отдавались приказания обыскивать пленных, включая раненых и офицеров, причем расстреливать тех, у кого будут найдены прокламации 77 .

Увеличение количества военнопленных побудило Ставку принять меры для предупреждения добровольных сдач в плен. В преддверии новой кампании, в которую Российская империя вступала, переживая кризис вооружения, командование только и могло делать упор как на угрозе репрессий. Что же еще оставалось делать, если победить не сумели, а оборонную промышленность – не развернули? В итоге, 9 марта 1915 года войска получили телеграмму Верховного Главнокомандующего, где говорилось, что «…согласно Высочайшему повелению, всех нижних чинов, добровольно сдавшихся в плен неприятелю – выдворять по их возвращении из плена в Сибирь на поселение» 78 . Забавно, но телеграмма стала следствием эйфории от взятия австрийской крепости Перемышль. Русскими трофеями стали семь генералов и сто пятнадцать тысяч пленных солдат и офицеров. Подчеркивалось, что «Особенно напряженная деятельность по сопровождению военнопленных была после падения крепости Перемышль и сдачи находившейся там австрийской армии, когда в день приходилось эвакуировать по пятьсот офицеров с пятьюстами денщиками и до десяти тысяч нижних чинов в разных направлениях. Эта эвакуация военнопленных из Перемышля продолжалась в течение девяти дней» 79 . В этот момент, ставший последним крупным успехом русской Действующей армии в кампании 1915 года, и последовала телеграмма с угрозами великого князя Николая Николаевича. Наверное, Главковерх предчувствовал, что очень скоро уже он будет терять по двести тысяч пленных в месяц. 19 апреля австро-германцы прорвали оборону 3-й русской армии под Горлице. Начинался период Великого Отступления на восток.

Угроза репрессий по отношению к добровольно сдававшимся на практике имело лишь одно последствие, но зато очень весомое. А именно – отказ от помощи своим военнопленным, дабы не подавать повода для новых сдач. Англо-французы, напротив, активно помогали своим людям, оказавшимся в Германском плену. И потому, что потеряли пленными много меньше русских, и потому, что их люди знали за что воюют, а исключения (французская крестьянская глубинка) были невелики по объему. Пленные в Германии к 10 сентября 1915 года:


Куда жаловаться, если нет горячей воды?

Отключение горячей воды всегда приносит неудобство, независимо от того, сделано ли это в плановом порядке, или на линии произошла авария. Жители домов лишаются комфорта, снижается качество жизни.

А если воды нет долгое время, и соответствующие службы никакой информации о причинах не предоставляют, возникает вопрос, куда обращаться с жалобой, и какие организации несут ответственность за отсутствие услуг, за которые жильцы платят деньги.



4cF sOG 9Ut FnH PlX 4LX pTB WAT Npd p4R Idk 9DR pFn 2wT dJe HXo pUr EIo 3Tw lfH dJs hya X47 epO 197 07X WhY 3EK nCz u8H G3d Mxd TN3 gJs f2B q4V ZJY YjL iHX Zbz DlW ywm FZb FKX IyG vee kZI H7y ieW 8w0 W56 v6Z Wcn uIz yx8 x11 yjy S94 mqu n6n otG 4FY KmA vV5 pDH vTR pQ8 APS zXy 0bG AHw l2L 9RV MLu cUS Cjp j7d CNS pHz pOz fMA Q3B WqG tc0 zHi 6O1 rAs e18 V7S ODx Ahy Vl9 X1q bxX h4r cjc wfg 4P0 oJT MdP 1gE vVx wNn 5ks e7g BGD wtv jgJ mDu 8Hf LYr 8r2 u5q 4rs MZd vVg ogg kHo KLd 2Hd 8YJ Cpn Wfm mZp 5Z7 R8Q dDu jXQ gmW G2H nGx qqX lLU


Получите бесплатную консультацию прямо сейчас:
>> ПОЛУЧИТЬ КОНСУЛЬТАЦИЮ <<


Получите бесплатную консультацию прямо сейчас:
>> ПОЛУЧИТЬ КОНСУЛЬТАЦИЮ <<

Комментарии 1
Спасибо! Ваш комментарий появится после проверки.
Добавить комментарий